Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 141 – Лана Муар

— Эвуль?

От одного единственного слова и взгляда, мне захотелось провалиться сквозь землю. Я опустила глаза в пол, сжала так и не помытую ложку в пальцах и кивнула на тихий вопрос:

— Влюбилась?

Влюбилась. Почему-то признаться в этом маме оказалось в разы проще, чем Маньке. Я сжимала ложку так, будто только она сможет защитить меня от осуждения. Которого ждала, но оно все не звучало. А мама обняла меня за плечи, поправила волосы и негромко рассмеялась:

— Это хорошее чувство, глупенькая. Главное, чтобы оно было не с одной стороны.

Я подняла взгляд, не веря в то, что услышала, увидела улыбку на губах и разжала пальцы, когда мама потянула из них ложку.

— Дай сюда. Возьми чистую и иди.

— Одна? – испугалась я. Представила, как вхожу в комнату, и замотала головой – нет, не пойду.

— Ну хочешь, пойдем вместе, – рассмеялась мама. Чмокнула меня в лоб и решила подрезать хлеб.

И не скажу, что вернуться мне далось легче. Нет. Меня все так же поколачивало, стоило только опуститься на стул. Я потянулась к хлебнице, не замечая уже лежащих рядом со своей тарелкой двух кусков, отломила половинку и поспешила отвести взгляд, когда Назар забрал оставшуюся. Он отщипнул от нее кусочек, отправил в рот, чему-то улыбнулся. И мои глаза, на мгновение скользнув по его губам, прикипели к ним, будто увидели впервые. Дальше, осмелев, сместились чуть правее, к обострившейся скуле. Поднялись выше, к медовым колечкам вокруг зрачков. Боковым зрением больше почувствовала, чем увидела дернувшийся кадык и застывшую на вдохе грудь, обтянутую футболкой.

Я влюбилась. До дрожи в коленках влюбилась в одно лишь ощущение ответного взгляда. В непослушные пряди, которые закалывала невидимками. В пульсирующую вену на шее, в напрягшиеся вмиг мышцы рук и карандаш забытый за ухом. Я потянулась к нему. Невольно. Слишком неудержимо было это искушение. Взяла карандаш и осторожно опустила его на стол между нашими тарелками.

— Спасибо, Эвридика.

Пьянящий, окутывающий бархат голоса. Уже знакомый, но немного другой. Более низкий, вибрирующий и… мама… растекающийся по венам живым огнем. Я не думала, что можно так говорить. Вкладывать слова и звуки прямиком в сердце, легкие… и ниже, гораздо ниже и глубже. Целовать ими губы, ласкать шею и туманить глаза.

Нет, мама, я не просто влюбилась. Вряд ли есть такое слово, которым можно хоть близко описать ту эйфорию, в которую я нырнула с головой. Вдохнула, пропитанный ею воздух и поняла, что другим уже не смогу дышать. Мне уже стало мало просто дышать. Я хотела дышать им. И с каждым новым вдохом чувствовать каждой клеточкой.

Казалось, между мной и Назаром искрило так, что воздух вокруг стал гуще и тяжелее. Да что уж говорить, если, моргнув пару раз, лампочка под абажуром, висящим над столом вспыхнула и потухла. А потом… дом буквально содрогнулся от оглушающего грома.

— Мама!!!

Ультразвук, резанувший по ушам всем сидящим за столом, и спусковой крючок для завертевшейся вокруг суеты. Папа подскочил и побежал выключать автоматы, мама рванула искать свечки, Миша закрывать люк у машины, Назар схватился за телефон, пытаясь дозвониться Семеновичу, которого разверзнувшаяся из ниоткуда гроза застала в дороге. Я даже не поняла, что что-то не так, пока за окном не вспыхнул яркий росчерк, а по ушам не ударило второе, перекрывающее гром, Манькино: