Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 139 – Лана Муар

— Привет, соседи! Палыч, я у тебя тачку возьму?

— Добро. В сарае в углу глянь.

— Галь, привет. Вы с ночёвкой?

— Скорее всего.

— Тогда давайте вечером к нам в баньку? Своей-то нет.

— А вот это мы, Сергеич, посмотрим! Как бы кто слюной не захлебнулся.

— Ой, Палыч, не смеши. Уже третий год твои сказки слушаю, а что-то никак не захлебнусь. Все завтраками кормишь.

— Давай-давай… Взял тачку? Вот и шуруй свой навоз возить! Помыть после не забудь!

— А мы не гордые – возьмём и помоем. И с баней я ж от чистого сердца, а ты, Палыч, все как всегда… Через навоз.

— Сергеич, иди уже. За приглашение спасибо, конечно. Надумаем, так придем.

— Вот и подумай.

Шум приезжающих машин, приветствия, вопросы про картошку и удобрения, теплицы и что у кого уже взошло, а у кого нет – привычные, почти фоновые для дачи звуки и разговоры. Среди которых чаще всего звучало тревожное: «Погода для черемухи уж больно жаркая. Как бы не вдарило и не поморозило.» Я откинула голову назад, почти свесившись с гамака, посмотрела на раскидистое дерево, усыпанное белыми цветами, и чуть не совершила сальто назад с переломом всего и вся, когда негромко хлопнула калитка и раздался голос:

— Добрый день. Василий Павлович, Галина Никитична. Надеюсь, мы не помешаем?

— Мама, – пискнула Манька.

Она дернулась, сдвигаясь на край, где я и так едва балансировала в нечеловеческой позе, пытаясь вцепиться пальцами в гамак, выронила из рук ложку с мороженым, и оно, по закону подлости, упало не куда-нибудь, а мне на голый живот. Взвизгнув больше от холода, чем от потери равновесия, я взмахнула рукой, ища хоть какую-то опору и вместе с ней, сорвавшейся в ультразвук, растянулась на земле.

— Тук-тук-тук, Эвридика Васильевна, а я вас вижу, – раздалось через мгновение у меня над головой. – Что-то ищете или прячетесь?

— Сажаю, Назар Георгиевич, – ляпнула я в ответ первое пришедшее в голову и сорвалась в хохот от веселого и озадаченного вопроса:

— И как? Растет?

— Не очень.

— Позволите? Глок… Миш, помоги Мане.

Он подал мне руку, помогая подняться на ноги, широко улыбнулся, заглядывая в глаза, а потом, выдернув из моих волос какую-то травинку, оглядел ее и поцокал языком:

— Кажется, Эвридика Васильевна, оно уже больше не вырастет. Привет, Эва.

— Привет.

Свободные брюки цвета хаки с двумя десятками карманов, кроссовки, футболка и куртка, полчаса назад небрежно отброшенная на козлы. Я уже битый час смотрю со своего наблюдательного пункта на Назара – первые сорок минут украдкой, а потом уже не скрываясь. Впитываю его движения, ловлю обрывки слов, которыми он переговаривается с мужчиной в видавшей лучшие времена спецовке. Рядом с ним его друг, Михаил, чаще Глок, выдающаяся фигура, даже на фоне не маленького Семёновича. Только мои глаза смотрят не на них. Они прикипели к Назару, его рукам, взъерошенным волосам и карандашу, сунутому за ухо. Не думала, что наблюдать за работающим мужчиной интересно, но смотрю, смотрю, смотрю. И никак не могу оторваться. Манька сбежала помогать маме готовить обед – испугалась Миши-Глока. Я тоже, минут десять назад, уже не в первый раз дала себе слово, что ещё пару минут посижу и… все никак не уйду. Не могу подняться и уйти. Ведь там Назар. Он магнит. И я тянусь к нему. Чувствую, что тянет с каждой минутой сильнее. А когда его рука поднимается к челке и смахивает ее со лба, и пряди через минуту снова возвращаются обратно, меня буквально подмывает подойти и потрогать их. Хотя бы на секунду прикоснуться. Может, не стой рядом с Назаром папа, я бы подошла чуть ближе, чтобы послушать о чем они говорят, узнала причину, по которой хмурятся брови, а пальцы, побарабанив по одному из карманов, взлетают к карандашу и начинают что-то чертить на перевёрнутом ватмане. Двое мужчин – папа и Семеныч, – склоняются над появляющимся наброском, и если папино лицо озаряется довольной улыбкой, то Семёнович начинает озадаченно тереть подбородок. И только Назар, собранный и в то же время расслабленный, что-то увлеченно чертит, поясняя обоим свои мысли.