Книга Няня для дочки отца-одиночки, страница 33 – Олли Серж

Но он не случается.

— Это шалаш, – сообщает мне Милла Георгиевна. – Из стульев и одеял. Наверное, рухнула несущая стена. Боулинг из ваз я уже предотвратила.

Грохот повторяется, и уже на этот раз следом за ним идут слезы.

Переглянувшись, мы с Милой Георгиевной срываемся по коридору.

Аленку находим внизу под обвалившейся полкой с книгами.

— Алена! Аленушка! – Я подлетаю к ребёнку и подхватываю ее на руки. – Где? Где болит? Господи…

Она так рыдает!

— Да перестаньте вы верещать, – требовательно зудит Мила Георгиевна. – Посадите девочку на диван. У неё может быть сотрясение! Не трясите!

— Маааамочка… – рыдает Алена и крепко держит меня за шею.

Я опускаюсь на диван вместе с ней.

Осмотрев малышку со всех сторон, мы к общему облегчению находим только сбитые локти и достаточно внушительную шишку на голове.

— Вот зачем ты туда полезла, – целую и вытираю мокрые щечки. – Если тебе что–то было нужно, правильно было попросить. Мы бы все достали!

Милла Георгиевна приносит с кухни что–то из морозилки, завернутое в полотенце.

— Вот, приложите к шишке и держите.

Возвращается в коридор. Я слышу, как она отменяет заказанное такси. Выдыхаю. Мне будет однозначно легче, если я ближайший час буду не одна.

— Я… – судорожно вздыхает ребёнок, успокаиваясь. – Бутывочку всять хотева.

— Какую бутылочку? – Осматриваю обрушившуюся полку.

— Квасивую с буковками. Дядя Бовя гововит, что без них пвазник – не пвазник, – выдает авторитетно.

Снова смотрю на стену и, наконец, понимаю, о каких бутылочках идет речь.

Полкой выше у ее отца за стеклянными дверцами расположен бар. Виски, бренди, коньяк – все точно коллекционное и красивое. То, что сами обычно никогда не пьют, а только передаривают.

Какие сомнительные у ребёнка представления о празднике!

— Господи, какое счастье, что ты до него не долезла.

Я уже примерно представляю, как обстояло дело: стул был поставлен на диван, а за полку Аленка держалась, пытаясь забраться по ней выше, как по лестнице.

Убираю с ее макушки холод и осматриваю наливающуюся шишку.

— Ну подружка, – хмыкаю, – надеюсь, твой папа нас всех не прибьет. Так больно? – Осторожно трогаю голову рядом с шишкой. – Голова не кружится? Не тошнит?

Аленка на все вопросы отрицательно мотает головой.

— Нужно обработать локти, – заходит с аптечкой в комнату Милла Георгиевна.

Только увидев бинты и баночки, ребёнок снова срывается в рев и прячется за мою спину.

— Неть! Я не хочу быть зевеной! Не буду! Мааама!

Перевожу вопросительный взгляд на няню. Что нужно было делать с ребёнком, чтобы он так шарахался? Да и зачем обрабатывать ссадины зеленкой? Это какой–то прошлый век!

— У Алёны была ветрянка, – поясняет Милла Георгиевна, – проходила очередь тяжело. Вот и теперь с любой царапиной у нас истерика.

У меня по спине пробегает потусторонняя дрожь. Ветрянка… горло перехватывает спазмом.

— А ты знаешь, – стараясь справится с подступившими слезами поворачиваюсь к ребёнку, – у меня тоже была ветрянка. Я была все–вся зеленая.

Просто живого места не было.

— Как вягушка?

— Хуже… – улыбаюсь через силу. – Но зато у меня теперь есть волшебный клей. Он все–все лечит.

Мне ещё две недели после выписки из больницы приходилось заливать им все корочки, прежде чем гримеры могли нанести макияж. Кажется, мои душа и сердце тоже склеены этим клеем.