Книга Десятый стежок, страница 202 – Джейн Джонсон

Я в смятении опустила письмо и посмотрела на Идриса:

— Неужели пленников действительно держали в таких ужасных условиях?

— Думаю, да. У них было так много рабов, что они, по-видимому, опасались восстания, если бы их прилично кормили и содержали в надземном помещении.

— Какие все-таки жестокие времена! И какое варварство!

— Ну конечно, сегодня никто не станет столь жестоко обращаться с пленными, так грубо нарушая права человека. Если не вспомнить про Гуантанамо. Или работорговлю, которую столетиями вели британцы, испанцы, португальцы, американцы… – Он перечислял их всех, загибая пальцы.

— Я поняла вас, – сказала я, выдавив из себя улыбку.

Мы сидели на террасе открытого ресторана, принадлежащего одному из друзей Идриса, где нас накормили запеченными в тесте голубями и жаренной на вертеле рыбой, под которые мы распили бутылку отличного местного розового вина, от которого – а может быть, и от содержания этого письма – почувствовали себя немного пьяными.

— Халид будет вне себя от счастья, – сказал вдруг Идрис. – Он годами изучал биографию Сиди аль-Айячи, но не думаю, что ему хоть раз попадался в руки источник, где описывалась бы его личность, да еще с такими подробностями.

— Мне он представляется сущим чудовищем.

— Герои или негодяи – все они на самом деле чудовища. – Идрис улыбнулся. Потом вытряс неизменную сигарету из пачки «Мальборо» и некоторое время рассматривал. Через несколько секунд изучения сунул сигарету обратно в пачку, закрыл ее решительным жестом и отложил в сторону. – Пора покончить с этой дурной привычкой.

— Вот так вот?

— Вот так вот.

— Кажется, вы настроены очень решительно.

— Есть в жизни вещи, насчет которых я настроен весьма решительно. – От его пронизывающего взгляда у меня слегка закружилась голова.

И в этот самый момент один из официантов, который весь вечер был крайне услужлив и неприметен, споткнулся о стоявшую во дворе вазу с розами; тотчас возникла суета – кто-то бросился спасать рассыпавшиеся розы, кто-то стал вытирать разлившуюся воду, еще кто-то побежал за веником и совком.

— Пора идти, – сказала я, посмотрев на часы. Было чуть больше одиннадцати, но мне, переутомившейся за день, казалось, что уже глубокая ночь.

— А разве вы не хотите до конца просмотреть все эти бумаги?

— Я очень устала. Закончим завтра. Или послезавтра, если вы не против того, чтобы я еще ненадолго здесь задержалась.

Мне хотелось выиграть время, чтобы обдумать все, что случилось. Слишком много событий за очень короткий промежуток времени. Плюс ко всему этот поцелуй в переулке.

Идрис просто расцвел:

— Я надеялся, что вы скажете именно это. Наш дом – ваш дом, оставайтесь сколько захотите.

Мы пошли назад через опустевшую медину, по улочкам, освещаемым серебристым светом полумесяца.

Звук наших шагов разгонял тощих кошек. Потом мы спугнули стаю бездомных собак, возившихся в куче мусора, оставшегося от дневной торговли на рынке; они не стали рычать на нас, а просто растворились в темноте и там дожидались, пока мы пройдем. Где-то запела птица, ее голосок жалобно и печально звучал в неподвижном воздухе.

— Это андали, – сказал Идрис. – Не знаю, как по-английски; кажется, что-то вроде жаворонка. У нас принято считать, что они поют голосами разлученных возлюбленных. Если нам улыбнется судьба, то услышим, как ему ответит его подружка. Слушайте.