Книга Соперники по любви, страница 60 – Диана Эванс

— Ты боишься, что тебя не любят по-настоящему, — говорит он тихо. — Ты боишься, что если покажешь свою слабость, то тебя бросят. Ты привыкла быть сильной, потому что боишься быть слабой и не веришь, что тебя можно любить просто так, без причин и выгоды. Просто за то, что ты есть.

Я молчу. Потому что он прав. Черт возьми, он абсолютно прав.

— А я люблю тебя просто так, — говорит он. — За то, что ты есть. За то, что ты моя и что ты родила нашего сына. За то, что ты здесь сейчас со мной.

Я не могу говорить. Я просто смотрю на него и чувствую, как слезы текут по щекам.

— Не плачь, — шепчет он, вытирая мои слезы. — Я же люблю тебя. Даже когда ты плачешь.

— Даже когда я злая?

— Даже когда злая.

— Даже когда я тебя ненавижу?

— А ты меня ненавидишь?

— Нет, — шепчу я. — Никогда не ненавидела. Даже когда хотела.

Он улыбается, целует меня, и я чувствую, как его губы — теплые, нежные — касаются моих.

— Спи, — говорит он. — Завтра важный день.

— Почему?

— Потому что завтра я буду играть в теннис с сыном. И я хочу быть в форме.

Я смеюсь, утыкаясь ему в плечо.

— Ты боишься проиграть сыну?

— Боюсь, — шепчет он. — Очень.

Я закрываю глаза и чувствую, как он укрывает меня одеялом, как его рука обнимает меня за талию и его дыхание становится ровным и глубоким.

И я засыпаю спокойно и счастливо, зная, что завтра новый день. В этом дне будет он, наш сын и наша новая жизнь.

Та, о которой я мечтала все эти три года.

Глава 34

Я просыпаюсь оттого, что кто-то маленький и теплый забирается ко мне на кровать, а потом прямо на живот, маленькая ладошка с силой шлепает меня по щеке.

— Мама, вставай! — голос Матвея звенит над ухом, полный нетерпения и детской радости. — Солнце уже высоко! И дождика нет! Мы пойдем играть? Ты обещала!

Я открываю глаза и первое, что вижу, это счастливое лицо сына. Он сидит на мне верхом, свесив растрепанные черные волосы на глаза, и улыбается так широко, что я вижу все его молочные зубы, и даже те, что еще не выросли. На нем пижама с динозаврами, вся перекошенная, потому что он, наверное, сам пытался одеться, пока я спала, и это выглядит так мило, что у меня сердце замирает.

— Доброе утро, мой чемпион, — шепчу я хриплым ото сна голосом, притягиваю его к себе и начинаю целовать куда попало — в лоб, в нос, в щеки, в пухлые губы, которые тут же складываются в недовольную гримасу.

— Мама, перестань! Я уже большой, меня целовать нельзя!

— Это кто сказал?

— Никто не сказал, я сам знаю. Я мужчина.

Я смотрю на него и чувствую, как смех подступает к горлу. Не иначе как дедушка научил, пока я была в отъезде.

— А где папа? — спрашивает Матвей, оглядываясь по сторонам, и в его голосе такое нетерпение, будто он ждет этого момента всю жизнь, а не всего лишь один день.

— Папа спит, — я киваю на соседнюю подушку, где Рауль раскинулся звездочкой, занимая больше половины кровати, и его волосы разметались по белой наволочке, а рот приоткрыт, и он тихонько посапывает, совсем как ребенок.

Матвей смотрит на него, наклоняет голову набок, разглядывает внимательно, будто изучает редкого зверя в зоопарке.

— Он громко спит, — говорит Матвей шепотом. — Как трактор.

Я с трудом сдерживаю смех.

— Да, он громкий.

— А он умеет просыпаться? Или его надо будить, как дедушку, водичкой?