Книга Соперники по любви, страница 14 – Диана Эванс

Я сжимаю ручку чемодана так сильно, что костяшки пальцев белеют, становятся почти прозрачными, и эта боль тупая, ноющая, помогает мне не сорваться, не сказать чего-нибудь лишнего, не выдать себя.

— Как ты? — спрашивает Рауль, и вопрос этот звучит так просто, так обыденно, что я на секунду забываю, кто мы друг другу и что между нами было. Он спрашивает так, будто мы старые знакомые, случайно встретившиеся после долгой разлуки, будто нет за нашими плечами той ночи, тех поцелуев, тех слов, которые шептались в темноте и утром оказались ничего не значащими.

— Нормально, — отвечаю я, и голос мой звучит почти ровно. — А ты?

— Тоже нормально, — говорит он, и в глазах его мелькает что-то — тень или искра, которую я не успеваю поймать. — Тренируюсь, играю, живу.

Пауза повисает между нами, тяжелая, густая, как сироп, заполняющая собой все пространство холла, где люди продолжают ходить туда-сюда, носильщики тащат чемоданы, на ресепшене звенит телефон, а мы стоим посреди этого хаоса и не видим никого, кроме друг друга. Мне кажется, эта тишина длится вечность, хотя на самом деле проходит не больше десяти секунд.

Глава 8

— Слушай, — говорит он вдруг, и голос его звучит решительнее, тверже, будто он принял какое-то важное решение, перешагнул через внутренний барьер. — Может, выпьем кофе сегодня? Или чаю? Ты же пьешь чай, да? Ромашковый, с медом, перед матчами всегда пила, я помню.

Я улыбаюсь помимо воли, губы сами растягиваются в улыбку, и я не могу это контролировать, не могу спрятать и сделать каменное лицо. Он помнит. Черт возьми, он помнит, какой чай я пью. Через три года и бесконечность матчей, интервью, перелетов, через свои отношения с Кармен, о которых писали все газеты, через разрыв, боль и новую жизнь, он помнит, что я пила ромашковый чай перед играми.

— Пью, — отвечаю я тихо, почти шепотом. — Ничего не изменилось.

— Тогда сегодня вечером? — он смотрит на меня выжидающе, и в глазах его столько надежды, столько неуверенности, столько страха получить отказ, что у меня сердце сжимается в тугой комок. — Если ты не занята, конечно. Если есть время. Понимаю, у тебя подготовка, работа, может быть, другие планы...

Занята, должна сказать я. Я должна быть занята, у меня просмотр записей предстоящих матчей, у меня подготовка к эфиру, у меня звонок домой ровно в девять, потому что в это время Матвей уже просыпается и требует маму, у меня мама, которая будет волноваться, если я не позвоню, у меня миллион дел, расписанных по минутам, у меня вся жизнь, построенная заново, без него, вокруг него, но без него. Я должна сказать нет и это будет правильно. Это будет безопасно. Это сохранит ту хрупкую броню, которую я три года выстраивала вокруг себя и своего секрета.

— Хорошо, — говорю я. — Вечером.

Он улыбается широко, открыто, искренне, той улыбкой, которую я помню, которую люблю, которую ненавижу за то, что она до сих пор действует на меня безотказно как запрещенный прием. Улыбка у него теплая, настоящая, не для камер и не для прессы, от нее внутри все переворачивается, плавится и течет, как воск от свечи.

— В семь? — уточняет он, и голос его звучит мягко, почти нежно. — В том же баре, где ты любишь прятаться от всех? Помню, ты всегда говорила, что лучший бар тот, где нет теннисистов. В отеле такой есть, я проверил.