Книга Помни, что ты моя, страница 17 – Ольга Люм

Я продолжала своё медленное, методичное расследование. Теперь уже не только в своей комнате, а во всех доступных пространствах. Я открывала каждый шкаф, каждый ящик, изучала каждую полку. И с каждым днём мозаика под названием «Алина» складывалась всё в более чёткую, и всё более безрадостную картину.

Кабинет, оформленный в том же безупречном, холодном стиле. На столе — новейший ноутбук, закрытый на пароль. В ящиках — папки с финансовыми отчетами, выписками со счетов, договорами. Вся жизнь, казалось, была переведена в цифры и юридические формулировки. Я нашла папку с моими медицинскими картами — регулярные осмотры у лучших специалистов, дорогие процедуры по поддержанию внешности, визиты к психологу (и это заставило меня задуматься). Но ни одного чека от книжного магазина, ни билета в кино, ни смешной открытки от подруги.

Гардеробная была просто музеем дорогой одежды. Всё по сезонам, всё идеально. Я нашла коробки с обувью, каждая пара в индивидуальном мешочке. И ни одной потёртой, уютной пары балеток, в которых можно пробежаться по дому. Ни одного старого свитера, от которого «рука не поднимается выбросить».

Я бродила по пустым комнатам, прикасалась к холодному мрамору столешниц, к идеально отполированному паркету, и внутри росло чувство глухой, безысходной тоски. Это была не жизнь. Это была инсценировка жизни. Инсценировка, в которой у меня была роль «идеальной жены успешного человека». Роль, требующая безупречного внешнего вида, безупречного порядка в доме и, судя по всему, полного отсутствия каких-либо спонтанных, живых проявлений.

Артём всё это время практически не появлялся. Он исчезал рано утром, еще до того, как я выходила из своей комнаты, и возвращался глубокой ночью. Иногда я слышала тихий звук открывающейся входной двери, мягкие шаги по коридору в другом крыле, потом — тишину. Он не заходил ко мне, не звонил. Это было похоже на сосуществование двух невидимых призраков в одном пространстве. Я отметила это где-то на краю сознания, но мне было действительно не до того. Впечатлений от того, что я узнавала, с лихвой хватало, чтобы заполнить всё моё внимание.

И эти впечатления складывались в тягостное, унизительное понимание. Сидя в очередном ступоре на холодном кожаном диване в гостиной, я перебирала в голове находки: пустые, но дорогие ежедневники; коллекция сумок, которые выглядели так, будто их никогда не носили; подборка глянцевых журналов о светской жизни и дизайне интерьеров, заложенная на статьях о «правильном» образе жизни. Я смотрела на себя в огромное зеркало в прихожей — на отражение в дорогой, но безликой домашней одежде — и пыталась понять: почему?

Почему так? Почему я выбрала эту позолоченную пустоту? Почему очевидные, простые вещи — приготовить ужин, поставить на стол личную фотографию, купить дурацкий яркий плед — казались мне теперь откровениями, а для той Алины были, видимо, немыслимы? Ведь это же очевидно — дом должен быть живым. В нём должны быть следы жизни, а не музейная тишина.

И самое страшное — я начала её понимать. Ту, прежнюю себя. Не оправдывать, а именно понимать. По крупицам, по обрывкам в папках, по бездушной роскоши вокруг, я складывала образ женщины, загнанной в клетку собственного статуса. Женщины, которая, возможно, пыталась заполнить внутреннюю пустоту внешним совершенством. И которая в конце концов так устала от этой гонки, что сама стала частью интерьера — красивой, холодной и немой.