Книга Септет расстроенных душ, страница 39 – Кэсси Крауз

Я надеваю капюшон своего огромного белого худи, которое одолжил мне Вэйлон, и прячу пальцы в длинные рукава. Когда у меня, должно быть, уже краснеет кончик носа, неподалеку от центрального входа останавливается такси. Сначала я вижу огромный букет белых гвоздик, а уже потом побелевшего от волнения Декстера.

Он выглядит так же нелепо, как Чудовище принцессы Белль, которого утрамбовали в костюм: эдакий широкоплечий офисный клерк ростом в шесть футов. Но сейчас мне совершенно несмешно, ведь я буквально слышу, как рыдает от тоски ребенок внутри моего брата. Я беру его под руку, и мы молча ступаем на главную аллею.

Мы оба вспоминаем день похорон. Красивый гроб из красного дерева, ставший последней постелью нашей Элси, несли Декстер, Бруно, Рэндал и Вэйлон. Четверо рыцарей, которые потеряли одну из трех своих принцесс. Мы миновали тогда двух старушек, остановившихся посмотреть на нашу траурную процессию.

— Сразу видно, молоденькую хоронят, – сказала одна другой.

— Почему?

— Когда они хоронят нас, стариков, смерть их не пугает. Они плачут, но не выглядят такими подавленными. Смерть кажется им логичным завершением жизни. Когда же она приходит за их ровесником, в ней видят несправедливость. Ее боятся, она ломает. Дает понять, что жизнь может оборваться в двадцать так же, как и в девяносто.

Декстер нервно откашливается и ослабляет галстук. Мы сворачиваем на выложенную гравием дорожку и бредем вдоль каменных крестов и надгробий, укрытых от солнца и дождя раскидистыми кленами, лиственницами и дубами. В потерянных за облаками кронах щебечут птицы, им невдомек, что их песням внимают мертвецы. Плющ, верный спутник полумрака, укрывает могилы тех, кто покинут живыми навсегда.

Еще один поворот, и из груди Декса вырывается полустон-полувздох. Мы пришли. Пришли, чтобы снова лицезреть имя и дату, которые высечены на кресте из белого мрамора по нашей вине.

Элизабет Хилл.

05.08.1997 – 30.10.2016

Покойся с миром, наш ангел!

— Здравствуй, Элси, – тихонько говорю я безмолвному камню и опускаюсь на колени, чтобы смахнуть с надгробия засохшие листья и убрать старые цветы. Украдкой я наблюдаю за Декстером, и глаза начинает щипать от слез. Могучие плечи поникли, руки крепко стиснули букет гвоздик, а непослушный вихор упал на лоб да так там и остался. Серые глаза стали почти бесцветными, а широкая нижняя челюсть ходит ходуном.

Мне неизвестно, о чем думает Декстер, но я точно знаю: если бы три года назад он все-таки сумел вскрыть себе вены, то не жалел бы об этом, представ перед Судом. Эта боль неизмерима, необъяснима. Неисправима.

Десять минут спустя я поднимаюсь с колен, обвожу пальцами родное имя и высеченный в камне бутон гвоздики у самого основания креста. Любимый цветок нашей Элси. Декстер опускает букет, и цветы белым ковром застилают камень. Потом целует холодный мрамор и разворачивается ко мне, ища утешения.

И я делаю единственное, что в моих силах: обнимаю. Встаю на носочки, чтобы дотянуться до его лица, но Декс сам опускает тяжелую голову мне на плечо.

— Моя маленькая… – тяжело вздыхает он. – Куда бы ты не ехала, Бекки, пожалуйста, исцелись. А потом вернись и исцели нас всех.

Мы нуждаемся в спасении так же, как и ты.