Книга Опьяненная страстью, страница 33 – Мишель Смарт

Ее мозг не выключался. Мысли кружились, как карусель. Она больше не могла держать глаза закрытыми. Ей отчаянно хотелось, чтобы Константинос проснулся и сказал что-нибудь, что угодно, лишь бы нарушить пугающую тишину. Чем дольше тянулись минуты, тем больше образов прошлого мелькало у нее перед глазами, тем больше непроницаемые темные стены смыкались над ней и тем сильнее давили глыбы льда и снега, нависающие над ними. Удары ее и без того неровного бьющегося сердца сменились на пугающе рваный ритм, дышать стало почти невозможно.

Несмотря на все усилия, Константинос так и не смог уснуть. Он просто слишком остро ощущал Лену, съежившуюся на другой стороне кровати.

Он слышал каждый ее вздох, улавливал малейшее движение тела. Только сейчас, лежа в этом ледяном склепе, он по-настоящему понял, что она имела в виду, когда говорила, что тишина здесь особенная. Ничто не проникало сквозь толстые стены. Они были только вдвоем, отгороженные от всего мира.

Внезапно ее дыхание стало поверхностным и прерывистым. Что-то было не так…

А затем послышался слабый лепет, Константинос не узнавал ее голоса, это было похоже на… песню?

— Лена?! — Встревоженный, он повернулся. — Ты в порядке?

Она не ответила, просто продолжала петь, но на этот раз более отчетливо, позволив ему разобрать слова песни, которая вообще не имела смысла.

— Отплывает большой корабль, алле-оп, алле-оп… — Она сглотнула. — Алле-оп, алле-оп… — Еще раз. — Отплывает большой корабль, алле-оп, алле-оп, в последний сентябрьский день.

Инстинктивно он расстегнул молнию на спальном мешке настолько, чтобы освободить руки, чтобы обхватить ее и прижаться. Она не сопротивлялась. Из-под верха ее спального мешка высунулась рука и обхватила его.

Он поймал ее и крепко прижал к себе, так близко, как только мог; все это время она пела еще один припев странной детской песенки.

— Лучше? — спросил он, когда пение, наконец, стихло.

Она ответила сдавленным «Спасибо». Он сжал ее руку. Она сжала в ответ.

— Всегда так?

Лена покачала головой. У нее не было приступов паники с тех пор, как она в последний раз спала в иглу. В тот раз ей удалось щелкнуть выключателем, установленным сбоку от кровати, и в комнату проникло немного света, но приступ продолжался еще пятнадцать минут. На этот раз паника ослабла в тот момент, когда Константинос произнес ее имя и обнял. Так быстро с приступами паники не удавалось справляться даже матери…

— Спасибо, — повторила Лена.

Его руки напряглись, он уткнулся лбом в капюшон ее спального мешка.

Сердце Лены бешено заколотилось, а глаза наполнились слезами. Его объятия и сила его тела, плотно прижатого к ней, заставили ее почувствовать себя женщиной, тонущей в океанский шторм, которую подняли на спасательную шлюпку и осторожно направили в спокойные воды.

— Тебе, должно быть, холодно, — прошептала она, едва сдерживая слезы.

Константинос выбрался из своего теплого кокона, чтобы утешить ее.

Приступ прошел, и теперь ее переполнили другие чувства, удары сердца отдавались этим тяжелым рваным ощущением.

— Все в порядке, — сказал грек так беспечно, будто спать на глыбе льда для него не впервой.

Не выпуская руки Константиноса, Лена перевернулась, чтобы видеть его.

— Это не нормально. Ты простудишься.

Он поднял голову. Тусклое голубое освещение придало его резким чертам еще больше контрастности. Однако в его глазах было столько тепла, столько чувства, что Лена подалась вперед и обхватила его за шею. Его кожа была холодной, Константинос действительно замерз, пока утешал ее.