Книга Скажи, что простишь, страница 15 – Маргарита Дюжева

Слушая кашель Мирона, смотрю куда-то в сторону, пытаясь справиться с накатившими эмоциями. А они есть, и их много. Просто до хрена, и все на разрыв.

Меня бесит мой спутник, и я не могу придумать ни единой причины, по которой хотела бы продолжать наше общение. Меня бесит Егор, который отрывается, будто ему пятнадцать лет и кроме ветра в голове ничего нет. Бабы, которые в их компании, меня тоже бесят, потому что заливисто смеются и визжат, когда парни натягивают им шапки по самый подбородок, или когда отправляются в полет до ближайшего сугроба.

Они резвятся так, как хотела резвиться я! Вот чтоб с огоньком, до охрипшего горла и малиновых щек, и чтобы снег везде, даже в трусах. Мне же приходится стоять рядом с занудой, который вот уже десять минут занят тем, что отряхивается. То куртку, то варежки, то голову, то жопу.

Ну и где справедливость? Почему Егору снова хорошо, а мне вообще никак?

— Еще покатаемся? — угрюмо интересуюсь у Мирона, заранее догадываясь каким будет его ответ.

— Я постою. А ты катайся, если хочешь, — отвечает, явно рассчитывая, что я откажусь от этой затеи и буду одинокой березонькой стоять рядом с ним.

Ненавижу, когда мной пытаются манипулировать, а это и есть самая, что ни на есть манипуляция, на уровне мамкиного повелителя.

Поэтому упрямо натягиваю шапку поглубже и сжимаю ручку ледянки:

— Хочу!

И не обращая внимания на недовольный взгляд Мирона иду к месту съезда.

Пошел он на фиг! Думала развеюсь, а по ощущениям будто попала на курорт для пожилых зануд.

Когда приходит моя очередь, я бодро отталкиваюсь и качусь вниз с ледяного склона. Старательно улыбаюсь, чтобы никто не подумал, как мне тошно в этот момент.

Заход получается на удивление удачным. Меня выносит дальше всех, почти до заснеженных серебристых елей, рядком стоящих вдоль аллеи, в конце немного закручивает и валит на бок.

А когда я пытаюсь встать, раздается злющий надрывный лай.

Ко мне, пробиваясь через сугробы мчит здоровенный, разъяренный алабай.

* * *

Весь мой мир сужается до разверзнутой пасти, в которой частоколом торчат жуткие зубы. Мне хана. Нет, не так. Мне пиздец. Жестокий и кровожадный, с размотанными по снегу кишками и откушенными конечностями.

Псина приближается, а я подняться не могу – ноги отнялись. Только пячусь ползком, помогая себе локтями. Заорать тоже не могу, голос перехватило.

Между нами уже считанные метры, когда раздается сильное:

— Фу! — и комок снега с размаху впечатывается в собачью морду.

Псина на секунду тормозит, недоуменно отплевываясь от снега, а потом с оглашенным лаем перекидывается на того, кто посмел ей помешать. Это оказывается Егор.

Я не знаю, откуда он тут взялся, но еще никогда в жизни не была так рада его появлению. Он неспешно подходит к нам, руки разведены в сторону.

— Нельзя.

Пес рычит, скалит зубы, припадая на передние лапы и выглядит жуть каким злым.

— Место, — Малов встает между нами. Голос твердый, жесткий, не терпящий возражения.

Пес чувствует его уверенность. Продолжает лаять, но не решается подступить ближе. Беснуется на расстоянии, оглашая весь парк хриплым лаем. Пару раз пытается обойти Егора, чтобы добраться до меня, но неизменно оказывается лицом к лицу с Маловым.

— Нельзя я сказал, — Егор непреклонен, а я от страха замираю каждый раз, когда алабай подскакивает к нему слишком близко.