Книга Жареные "тренчики", страница 22 – Аля Драгам

Жалею! Безумно жалею, что убежала, не дослушав его признания. Испугалась.

Глаза Лёни горели таким огнём, что меня начало трясти. Сразу не нашла различий между одержимостью Голубенцева и нежностью карих глаз Вольского. Зато сейчас могу заняться анализом. Только поздно спохватилась.

Бежала, бежала от себя и… прибежала… Приземлилась так, что не взлечу больше.

Постепенно, стирая слёзы и кусая губы, забываюсь в беспокойном сне. Будит меня посторонний звук открываемой двери. Скорее на инстинктах слышу его и подскакиваю, отступая за кровать. Двигаюсь к стене, постепенно сама себя загоняя в угол.

— Вот и встретились, да, Есения? Ждала меня? Вижу, что ждала. И я ждал.

Голубенцев выглядит расслабленным, только режем острым, как бритва, взглядом.

Вжимаюсь в стену, желая в ней раствориться, чем только веселю Григория. Ему становится смешно от жалких попыток увеличить между нами расстояние.

Пока я забиваюсь в угол, он неспешно огибает кровать и стягивает с себя галстук. Прячет тот в карман брюк и начинает закатывать рукава.

— Ну же, иди, поздоровайся со своим хозяином. Плохо, Ивминская, очень плохо себя ведёшь! Но ничего, я научу, как надо. Можешь не сомневаться.

Мотаю головой, только бы не слышать охрипший тихий голос мучителя. Он еще не дотронулся, но и того, что он говорит достаточно для животного ужаса. Живот сводит судорогой и я, охнув, сгибаюсь от резкой боли. Знаю, что у людей бывает такое от нервов, но на себе такого не испытывала.

— Плохая актриса, Есения. Плохая. Мало страсти, мало драмы!

— Ото… отойди! — Еле разжимая зубы, отвечаю, продолжая прижимать ладони к низу живота. Там разрастается настоящий огненный шар, готовый взорваться и оглушить меня, забрать все силы. К горлу подступает тошнота, и я несколько раз сглатываю.

— Что-то ты реально бледная. Испугалась? Если будешь хорошо себя вести, я тебя не обижу. Мы только поиграем, Есения! Немного поиграем… пока мне не надоест.

От нового спазма валюсь на колени и молюсь, чтобы сознание не отключилось. Страшно оказаться безвольной в присутствии неадекватного урода.

Голубенцев своё звание подтверждает, но что-то заставляет его изменить поведение. Может быть, вырвавшийся стон? Так или иначе, он неожиданно приземляется рядом и трясет меня за плечо.

Не могу ответить, стиснув зубы. Я изо всех сил стараюсь остаться на плаву и не сдаться ему без боя.

Григорий, не добившись от меня ни слова, кричит, чтобы позвали дока. О том, что так он сократил слово «доктор» доходит поздно: только тогда, когда меня кладут на кровать и проводят разные манипуляции. Измеряют давление, светят фонариком в глаза, ощупывают. Не могу пошевелиться. Я словно здесь и не здесь одновременно.

Вижу бледную девушку, распластанную в центре постели. Вижу непривычно испуганного Григория, без конца прикасающегося к руке девушки. Вижу седого мужчину в светлой рубашке, который набирает лекарство в шприц.

Они постоянно говорят, но я не могу разобрать слов. Постепенно боль отступает и меня уносит обратно в сон. Успеваю запомнить только темноту за окном и шумный выдох Голубенцева над моей головой.

— Слушай, Лёнь! — Карина врывается взъерошенная, с грохотом распахнув дверь. — Тут такое дело…

За её спиной следует Пашка с красными пятнами на лице. Сколько его знаю, так проявляется высшая степень волнения друга. Признаться честно, пару раз был свидетелем подобного зрелища.