Книга Фургончик с мороженым доставляет мечту, страница 45 – Анна Фурман

— Это другое дело! – Раду ободряюще похлопал нового товарища по спине.

Внезапно Дэя запела. Голос, немного хриплый, но такой сильный и ясный, взлетел к небу, как выпущенная на волю птица. Вороненок на ее плече проснулся и принялся горланить, но Дэя не замечала его возмущения. По всей деревне завыли псы: сначала один, потом другой, и вот уже целый хор подхватил чудную песню на незнакомом, но таком прекрасном языке. Раду склонился к Даниэлю и прошептал:

— Я не слышал ее пения с тех пор, как ушел на войну.

— О чем она поет?

— Это старинный цыганский романс о девушке, которая отважилась бежать со своим возлюбленным.

Даниэль по-прежнему не понимал ни слова, но мотив отчего-то казался ему знакомым, словно был родом из далекого детства, полузабытого сна. Тягучая тоска засела под ребрами, и он вдруг понял, что если не решится рассказать о своих чувствах сегодня, то не решится уже никогда. Сольвейг смотрела на него сквозь ночь, в ее глазах плескалась талая вода, будто лед ослабел под натиском жара, а голос Дэи поднимался все выше и выше, уносясь к звездам вместе со струйками дыма.

* * *

Ветка липы заглядывала в окно крохотной пристройки. Путников оставили на ночлег в сарае, где хозяева хранили скошенную траву. Раду, как истинный джентльмен, хотел уступить Сольвейг свою постель – топчан с прохудившимся матрасом, набитым соломой, но она отказалась, не желая никого стеснять. Дэя, загадочно улыбаясь, поддержала Сольвейг, выдала ей приличный кусок дерюги, стеганное одеяло – всего одно – и по-матерински благословила на грядущий сон.

Сарай был добротным, ночь теплой, а сено на полу манило не хуже мягкой перины. Пахло медом, опилками и луговыми травами. Скошенные не так давно, они еще не успели засохнуть и огрубеть, сохранив в себе свет солнца, рыхлость земли и свежесть дождей. Сольвейг расстелила дерюгу и сбила сено под ней, чтобы оно послужило подушкой. Расправив платье, она улеглась ближе к стене. В окно поочередно заглядывали луна и ветер. Белоснежная ветка липы покачивалась, убаюкивая.

Даниэль расположился поодаль, настолько, насколько это было возможно в узкой деревянной «коробке». Он отказался от одеяла, намереваясь зарыться в траву, но Сольвейг вразумила его: «Вы замерзнете, это ведь ни к чему», – и похлопала ладонью подле себя.

Лежа на спине, она смотрела в окно. Обугленные в лунном свете облака то и дело наползали на огарок полумесяца, а после плыли дальше, обнажая звезды и чернильную синеву. Даниэль растянулся на боку. Сольвейг ощутила его взгляд и горячее, сбивчивое дыхание.

— Фру… – начал он нерешительно. – Я должен скозать вам кое-что.

Сольвейг повернулась к нему. Все это: ночь, одна постель на двоих, невольная близость – уже было в Русе, но сейчас что-то переменилось. По его акценту, который вновь пробился через изысканное лондонское произношение, по краске, залившей лицо, и пересохшим губам, Сольвейг догадалась, о чем пойдет речь, но была не готова услышать признание. Не сейчас. Не под этой луной. Время еще не пришло. Даниэль дрожал. От холода ли, от волнения. Сольвейг придвинулась ближе, согревая своим теплом, и положила руку ему на грудь. Сердце билось быстро, словно частил метроном.

— Не нужно, – она затаилась, считая удары. – Лучше расскажите мне о себе.