Книга Я больше не бельгийская принцесса, страница 2 – Александра Лусникова

— У него есть жена, на прошлом занятии рассказывал, – ответила я.

— Ну и что, если есть жена, это не значит, что она ему дает, – глубокомысленно заявила Маша, – давай после урока выпьем по стаканчику, мой за мной приедет на час позже. Не успевает, за что тоже не дам ему сегодня.

— Нет, я не могу.

— Да ладно, ну на полчасика давай.

— Тихо, Поль нервничает уже, – сказала я, чтобы хоть как-то унять украинку. Месье Поль действительно поглядывал на нас и нервно брызгал руки.

У меня, конечно, мало здесь подруг, но идти с этой Машей в бар! Уж лучше с Абдель Кадером, только не с ней…

Впрочем, через час мы с Машей сидели-таки на террасе Брассерии напротив нашей школы в маленьком городе Сен-Питер-Леу, и пили вино. Сен-Питер-Леу расположен от столицы Бельгии всего в получасе езды на машине, то есть примерно как Петроградка от Москвовского проспекта, но это – самостоятельный город, да еще и принадлежит Фландрии. То есть официальный язык здесь не французский, который я учу, а фламандский. И это значит, что ни на почте, ни в полиции, к примеру, с тобой никто на французском не заговорит. Не положено. Еще и делать вид будут, что не понимают тебя. Бред, по-моему. Чистой воды. Они же друг друга ненавидят. Валонцы- фламанцев, фламанцы- волонцев. Вот поэтому-то и придумывают всякую чушь для усложнения жизни. А казалось бы двуязычная страна. Фиг вам. Ничего подобного. Только Брюссель – двуязычный. А в таком городке, как Сен-Питер-Леу, вы ни одной надписи на французском не найдете. К счастью, на коммерцию дурацкие правила не распространяются: в магазинах и кафе, в булочных и ресторанах, все-таки стараются говорить с тобой по-французски, если по-фламандски ты ни бельмеса. Вот и в брассерии напротив школы пожилой фландриец обслуживал нас на французском. Они же все здесь на двух языках говорят, как ни крути.

Стоял приятный тихий вечер. Пахло магнолией и еще чем-то сильно пряным. Все кругом кипело всеми мыслимыми красками, все расцветало, распускалось, раздавалось. Воздух был густой от этих летних резких запахов, теплый и будто обволакивал своей сладостью. Франсуа я сказала, что нас задержали на занятиях, он, конечно, не поверил, стал кричать мне что-то в трубку, но я отключилась. Машину свою он сегодня отвез на техосмотр, так что приехать сюда не сможет, а пешком пройти пятнадцать минут не решится, поэтому я могу выпить спокойно бокал вина, а уж потом, дома, пусть орет на меня, сколько влезет, мне плевать. Я уже, как будто, привыкла к тому, что он постоянно орет, по поводу и без. Поэтому-то и учусь делать так, как хочется. Конечно, Маша эта ужасная, но домой сейчас идти совершенно неохота.

— Ты какая-то грустная все время, чего у тебя в жизни-то, расскажи? А то ж я про тебя, кроме того, что ты из Питера, ничего не знаю, – Маша сидела, облокотившись локтем о стол, и потягивала белое Савиньон.

— Да, нет. Не грустная я, нормальная. Ты лучше мне расскажи, а я послушаю.

— Ты же говорила, что ты – журналист, а журналисты должны болтать.

— И слушать должны тоже. Ты давно здесь?

— Два года. Приехала из Киева. Сбежала от парня. Идиот был редкий. Я работала секретаршей у него в фирме. Торговали они там какими-то стройматериалами, а я на телефоне сидела. Он женат был, ну и со мной мутил. Я забеременела. Хотела рожать. А этот испугался, что женка его все про нас узнает, стал меня запугивать. Аборт пришлось сделать… А из Киева я решила свалить. И вот я здесь!