Книга Черная карусель братьев Человековых, страница 42 – Лев Брусилов

Портье после вопроса жандармского полковника долго думал, пучил круглые, как у филина, глаза, чесал затылок, а потом ответил, но не очень убедительно:

— Нет, ваше высокоблагородие, не передавали, но, может, это было до меня, может, сменщик что знает, вы бы с ним поговорили… – Придверник глядел на полковника подобострастно, однако с некоторой долей ехидства, но оно, ехидство, было направлено не на Трауэршвана, как можно было подумать, а на сменщика. Портье уже представил его лицо, когда к нему домой заявятся шумные и наглые жандармы, как он следующим днем будет тут, размахивая руками и округляя глаза, рассказывать всем, что намедни его чуть было не арестовали, уже и кандалы хотели надеть, но, слава богу, разобрались, что он ни в чем не виноват.

— А через тебя, значит, никто ничего? – Жандармский полковник смотрел на лицо портье испытывающим, едким, как серная кислота, взглядом, точно хотел доглядеться до правды. Но с лицами прислуги, как успел за время своей службы понять Трауэршван, не все так просто. Даже если они говорят чистейшую правду, часто остаются сомнения, а в некоторых случаях даже убежденность, что тебе врут. Так было и с портье. Ему бы в морду, а потом еще раз, для закрепления, но не за что, в прежние времена-то можно было, конечно, с оглядкой, а теперь – нет.

Александр Генрихович велел портье записать адрес сменщика, прочел вслух, переспросил, все ли точно, на что получил заверения в полном соответствии.

Трауэршван спрятал записку в карман кителя и под вздохи облегчения гостиничной прислуги покинул «Хомяка Ивановича». Он даже не думал навещать сменщика портье, это все потом, пошлет кого-нибудь… Его ждало главное – допрос Человековых. Правда, он всегда избегал слова «допрос», именуя его «беседой». В управлении даже комната специальная была, называлась «беседка», правда, нижние чины именовали ее не иначе как «пыточная». Но это для смеха! Какие пытки, ведь они у нас запрещены еще, чтобы не соврать, с 1774 года. Морду набить, бока помять, потоптаться там по какому-нибудь слишком упрямому злодею, который, что ты с ним ни делай, сознаваться не хочет, это пожалуйста, это мы за милую душу, а вот чтобы пытать людей? Боже упаси…

Трауэршван явился в жандармское управление в приподнятом настроении. Пока ехал в пролетке, все думал, как допрашивать, то бишь беседовать, с братьями. Привести их обоих или по одному? Подумав, Александр Генрихович решил беседовать с ними по одному. Так будет проще и у братьев не будет возможности переглядываться, а то, может быть, у них, как у государственных преступников, вообще имеется тайный язык жестов. Полковник слышал о таком, правда, до конца не верил.

В управлении начальника встретил Зинковский, доложил, что Человековых привезли в целости и сохранности да уже посадили в камеру. Последнее было, как счел шеф жандармов, оплошностью, не стоило их сразу в камеру, чтобы они заранее не поняли, зачем их привезли в жандармерию. На вопрос Трауэршвана, а где находится кот Человековых, Зинковский слегка замешкался с ответом. Он-то думал, что начальник, когда говорил о «беседе» с котом, шутил. Но, судя по взгляду Александра Генриховича, он был как никогда серьезен.

— Так мы эта… – начал штаб-офицер и запнулся.

— Что? – Шеф жандармов поднял гладко выбритый подбородок, он всегда так делал, когда был недоволен и даже раздражен.