Книга Так Бывает, страница 40 – Никтория Мазуровская

— Господи, Таня, что мы делаем?

— А что мы делаем?

— Все, что угодно, но только не пытаемся наладить нашу жизнь.

— Нашей жизни больше нет, Дима. Есть моя, есть твоя.

— Врешь! – он резко шагнул ко мне ближе, почти впечатывая меня в себя, – Врешь, Таня!

Мы стояли на парковке детской поликлиники, у всех на виду, а мне было плевать на это. Чувствовала только его руки на своей талии, спине, как сильно он прижимал, как стискивал. Слышала тяжелое дыхание. Ощутила дыхание в волосах, такое жаркое, такое необходимое, согревающее. Вдохнула такой знакомый запах…и пропала. Уткнулась носом в его шею, пытаясь надышаться и согреться его теплом. Снова ощутила себя целой в его руках. Снова почувствовала себя сильной, способной решить любые проблемы, потому что меня саму защитит он, мой Димка, всегда!

И хотелось надышаться этим чуть терпким запахом впрок, чтобы это ощущение покоя, своего места не терялось как можно дольше. А он все обнимал, гладил спину, стискивал, слегка размял плечи, потянул за распущенные волосы, заставляя запрокинуть голову и посмотреть ему в глаза.

И посмотрела, утонула в омутах темных, таких знакомых и любимых. Он склонился так близко-близко, едва касаясь моих губ своими, выдохнул со всей присущей ему уверенностью:

— Врешь, Таня… и мне и себе, – и, наконец, поцеловал.

Меня, как током ударило, даже колени подогнулись, но его руки удержали, -всегда удерживали и сейчас не подвели.

Он целовал грубо, показывая нам обоим ту самую правду. А я не находила в себе сил не отвечать, потому что этого давящего, собственнического касания его губ ждала и жаждала неимоверно сильно. Отвечала ему с не меньшей страстью, и желанием показать, что он до сих пор мой мужчина, только мой! Дорвалась, что называется.

Они целовались так, как никогда прежде: с жаждой обладания, желанием заклеймить, показать всем, кому принадлежат.

— Ты моя, Таня, моя! – шептал он, покрывая ее лицо поцелуями, – Мы все исправим, наладим, – снова безумные поцелуи щек, век, висков, всего, до чего мог достать, – Я тебя люблю, слышишь?

Эти заветные, для кого-то слова, ее словно водой холодной окатили. Любовь она с ним уже проходила, так до сих пор отойти и не может. Этот конкретный мужчина у нее, занозой в сердце застрял, а вытащить пытаешься,-такое кровотечение открывается, что умереть можно. Вот и получается, что с ним не могу, и без него тоже жить не получается.

Его ладони держали ее лицо, ей хотелось по-детски зажмуриться, посчитать до десяти и, открыв глаза, обнаружить себя одной, без него.

Мотнула головой, сбрасывая его руки, отступила на шаг, потом еще на один, а потом развернулась и бегом побежала к машине. Она не оборачивалась, -боялась своих действий, но и так знала, что Дима стоял, зло щуря глаза и ухмылялся, глядя на ее бегство.

Дура она, прав Саныч, как есть дура. Только что совершила очередную ошибку, дала Диме очень-очень большую надежду, что его холодная война с ее напускным безразличием может окончиться в его пользу.

В машине, на заднем сиденье сидел Кирилл и делал вид, что он слеп и глух. Олег, заводя мотор, поглядывал на нее с сомнением, но потом не удержался, и снова предложил:

— Вечером вызываем Саныча в приказном порядке и устроим попойку, так и знай! Возражения не принимаются, Кирилл вот предложил нам стол организовать, а сам пока… – посмотрел на Кирилла, – во что ты там играть будешь?