Книга Академия Боли. Я умру вместо принца, страница 131 – Кристина Юраш

Но принц не обернулся. Его спина оставалась открытой мне, и это было большим признанием, чем любые слова.

— Девочка, — произнес он. — Моя ровесница.

Я сжала пальцы на покрывале. Ткань смялась под ногтями.

— Какая девочка?

— Ты разве не помнишь, Лиада Торос, как мы с тобой познакомились в королевском саду?

«Вспомни!» — пронесся в голове обрывок сна. Он хотел, чтобы я вспомнила. Но я не могла вспомнить. Это было не мое воспоминание. Это было воспоминание той души, которая жила в этом теле до меня.

Я не могла сказать ему об этом. Не поверит.

— Я не уверена… — прошептала я.

Глава 101

— Мне было шесть, когда умерла мама, — сказал Виерис.

Он произнес это спокойно. Слишком спокойно для такого начала. От этой ровности мне стало тяжелее, чем если бы он сорвался. Потому что за ней чувствовалась не пустота. За ней чувствовалась привычка. Долгая, выученная, безупречная привычка не показывать боль.

Я перестала дышать.

— Во дворце спустили флаги. Все ходили в черном. Слуги говорили шёпотом. Даже посуда на столах звучала тише обычного, будто боялась нарушить траур.

Он усмехнулся. Тихо. Почти незаметно. Усмешка человека, который научился смеяться над тем, что убивает.

— Отец сделал всё как положено. Принял соболезнования. Отстоял церемонию. Произнёс речь. А потом ушёл на совет.

Пауза. В этой паузе было столько одиночества, что оно заполнило комнату, вытесняя кислород.

— Он не любил её. Он говорил, что женат на государстве. Не на человеке. А когда я расплакался, он сказал, что правитель не должен показывать слабость. И после этого, словно ничего не случилось, ушёл на совет.

Я смотрела на его спину и вдруг почувствовала, как у меня неприятно сжимается горло. Слёзы подступили к глазам, горячие и ненужные. Я хотела вспомнить, что он чудовище. Хотела. Очень хотела. Но в этот момент передо мной стояло не чудовище. А мальчик шести лет, оставшийся в огромном дворце с мёртвой матерью и отцом, который ушёл на совет, потому что государство было важнее человеческого горя. Мальчик, которому запретили плакать, и который научился заменять слёзы идеальной симметрией линий на холсте.

— А я любил маму, — сказал Виерис.

Тихо. Почти беззвучно. И от этого стало больно. Боль пронзила грудь, резкая, как удар кинжала, и связь мгновенно передала её мне, заставив всхлипнуть.

Я опустила глаза. Мне не хотелось жалеть его. Это было неправильно. Опасно. Глупо. Нельзя жалеть того, чья боль теперь станет моей. Нельзя жалеть того, кто ещё недавно смотрел, как я кричу на полу ритуальной комнаты, и сказал, что предыдущая фамильярка была лучше. Но жалость пришла сама. Незваная. Непрошеная.

— После похорон я ушёл в сад, — продолжил он. — Мне казалось, если я останусь во дворце ещё минуту, меня раздавят стены. Все эти чёрные ленты. Соболезнования. Взгляды придворных. Их ожидание.

— Ожидание чего? — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло, как будто я тоже была в том саду.

— Что я буду вести себя достойно. Как отец.

Он произнёс это так, будто слово «достойно» было одним из самых ненавистных на свете. Я вспомнила, как он сказал мне не кричать. Как говорил переносить боль прилично. Как будто кто-то когда-то приказал ему то же самое. И не один раз. Приказ, который превратил мальчика в статую, а статую — в монстра.