Книга Ведьма пустоши, страница 163 – Джессика Кури

Он держал мое сердце на ниточке, которую мог оборвать, когда пожелает.

Боль отступила, но ее эхо осталось вибрировать в каждой клетке, посылая судороги по костям. Я все еще лежала, скорчившись и сбивчиво дыша. Слезы, которые я сдерживала, теперь лились ручьем.

Лахлан склонился надо мной и положил руку на голову, точно я была собакой.

— Ну-ну, – проговорил он, но в голосе не было и тени утешения – только жуткое пустое равнодушие. – Будешь паинькой – и мне не придется причинять тебе вред.

— Ублюдок, – выдохнула я.

— У каждого выбора есть последствия, моя дорогая. И пусть у тебя не останется сомнений в том, что ты выбрала сегодня: твое сердце принадлежит мне, а с ним – твоя магия, твоя свобода, твоя жизнь. Единственное, что тебя сейчас спасает, – это то, что ты еще можешь мне пригодиться.

Он взял меня за подбородок и поднял, поставив на колени, дрожащую и обезумевшую от ужаса.

— А теперь принеси мне то, что я хочу, дорогая Роуз, или ты мне больше не понадобишься.

Половину пути до Рейвенсгейта я несла Сильви на руках, не прибегая к магии. Грудь все еще саднило после жестокого урока Лахлана. Поначалу девочка казалась совсем легкой, не тяжелее мотка пряжи, но силы быстро таяли, и в конце концов я опустилась на колени, чтобы бережно уложить ее в траву. Мы остановились на возвышенности: отсюда открывался вид на все окрестности. Лес за Блэксвайром темнел на горизонте расплывчатым пятном, слева холмы все еще хранили следы недавнего пожарища – того, что устроил Таркин, а Конрад потом потушил. Но молодая трава уже пробивалась сквозь черную гарь, смягчая обугленную землю. Пустоши пробуждались от зимней спячки, вплетая свежую зелень в свое лоскутное одеяло из бурых, золотистых и рыжих тонов. Сырая почва выпускала на свет любопытные яркие ростки; они устилали землю мягким ковром, на котором и лежала Сильви.

Переводя дух, я опустилась рядом с ней на землю, прислонившись спиной к камню, и уставилась в синее небо, где в вышине бесшумно скользили обрывки облаков. Их тени бежали по земле – глубокие сине-серые лужи, вечно движущиеся и завораживающие своей неуловимостью. День выдался на редкость погожий: стояла приятная прохлада, тихий ветерок лениво гулял над пустошами, для виду ероша золотистые космы трав.

Но ничто не могло унять бурю у меня в груди.

Глупая.

«Глупая, глупая, глупая девчонка,– потихоньку прокрался ко мне в голову голос тети.– Ты не заслуживаешь магии. Твоя душа слишком черствая, твоим грехам нет прощения. Пусть нити станут твоим проклятием, как ты стала моим».

Я поднесла руку к груди, к своему измученному, истерзанному сердцу, которое все еще билось, несмотря на все страдания, что причинили ему моя наивность и глупость. Как бы я хотела вынуть его из-за ребер и бережно сжать в ладонях, как раненую птицу. А потом разжать пальцы и отпустить – пусть летит, свободно парит над пустошами.

Может, я и была бы уже свободна, если бы Лахлан не добрался до Сильви. Знал он, что сегодня я собиралась разорвать клятву, или нет – уже неважно. Исход был бы один. Пока я раздумывала, колебалась, он не терял времени. Расставлял фигуры, загонял меня в угол, отрезал последние пути к отступлению.

Я пыталась понять: почему он просто не оставил Сильви у себя? Почему не сделал ее заложницей, чтобы управлять Конрадом? В этом не было смысла – и это пугало еще сильнее. Лахлан пальцем не пошевелит, не опутав это действие десятком нитей, не обратив все в свою пользу.