Книга Прости меня, отец, страница 53 – Катерина Сент-Клер

— Время покаяться, мой ангел, – он склоняет голову, глядя на меня из-под длинных ресниц. – Поворачивайся и наклоняйся.

Запаниковав, я тяжело сглатываю. Я не хочу, чтобы он видел истерзанную, покрасневшую кожу моей спины.

Бросив взгляд на его пальцы, я решаю опуститься на колени. Он хмурится в замешательстве, когда я беру его ладонь своей.

— Что ты?..

Я беру его пальцы в рот, сжимая запястье одной рукой, и кладу другую на его колено. Я смотрю ему в глаза, пока делаю то же, что и он, и начинаю слизывать смазку.

Его глаза расширяются от желания, он сбоку обхватывает ладонью мое лицо и наблюдает за мной, пока я продолжаю. Я обвожу языком кончики его пальцев в последний раз перед тем, как медленно вытащить их изо рта.

— Чувствуешь, какая ты сладкая? – он кладет руки мне на талию, заставляя меня встать перед собой.

— Теперь покажи мне свою очаровательную задницу…

Прежде чем я успеваю его остановить, Роман разворачивает меня, и я больше его не вижу. Его голос затихает, и я чувствую, как горят мои щеки. Я закрываю глаза, готовясь к боли.

Я вздрагиваю от неожиданного прикосновения кончиков его пальцев, нежно ласкающих чувствительную кожу.

— Это сделал не я, – шепчет он, проводя пальцем по еще не зажившему порезу, который оставила пряжка отцовского ремня.

— Просто давай уже, Роман, – шиплю я, слишком хорошо понимая, что этот человек ценит боль так же сильно, как удовольствие.

Все это замечательно, но, в конце концов, я знаю, что я для него не больше, чем тело, которое…

Что-то теплое и мягкое касается моей кожи, лаская и успокаивая. Я напрягаюсь, когда он оставляет нежные поцелуи на чувствительной коже, а его пальцы поглаживают изгиб спины.

— Кто сделал это, Иден?

Правда застревает в горле. Я не могу сказать ему.

— Иден? – рычит он между поцелуями.

Вдруг комната становится слишком маленькой, я начинаю задыхаться. Я отстраняюсь, желая быть дальше от него. Я не обязана объясняться перед ним. И я не могу ему доверять. Он может говорить, что не похож на моего отца, но я едва знаю Романа. Впускать его в душу – исключено. Последним, перед кем я открылась, был Эрик, и это закончилось хуже, чем я могла бы представить.

Я подхватываю отброшенную альбу с пола, натягиваю ее через голову и быстро расправляю, чтобы скрыть свое тело.

— Чего ты хочешь добиться, Роман? – я скрещиваю руки на груди, защищаясь. – Ясно, что тебя возбуждает власть. Тебе нравится подчинять меня. Еще яснее, что у тебя есть подавленные желания, которые я, к несчастью, захотела исследовать, но все это ничего не значит. Ты даже не знаешь меня. И я, черт возьми, знаю, что ничего тебе не должна.

Вставая, он качает головой.

Его лицо ничего не выражает. Глубоко вздохнув, он снова качает головой:

— Я думаю, мы зашли слишком далеко.

Я смеюсь, зная, что сожаление уже рождается в нем:

— Тебе стыдно, не так ли? За то, что отступил от своего служения Богу ради меня, выбрав из всех людей.

— Иден, это не…

— Как ты думаешь, что будет? Думаешь, я продолжу быть твоей алтарницей, позволю тебе брать меня за закрытыми дверями и слушать, как ты проповедуешь всему приходу о том, как важно хранить мораль и добродетель? Я думала, что, если я это сделаю, я почувствую хоть немного облегчения, но вместо этого чувствую еще больше боли, которую и так ношу в себе каждую секунду, – резко говорю я, не сдерживая слез. – Ты думаешь, если причинишь боль Заку, то мне станет проще, Роман? Нет. Как думаешь, что произойдет, когда тебя не будет рядом, когда мы с ним опять останемся наедине? – кричу я, он опускает глаза. – Я не знаю, что, по-твоему, здесь происходит, но это конец. Я знаю, что мой отец был здесь. Я знаю, что вы говорили. И я видела ту поганую папку у нас дома. Ты можешь говорить, что не такой, как он, но иметь с ним дело ничем не лучше, – рыдаю я, вытирая слезы со щек.