Книга Обычная история, страница 65 – Юлия Резник

— Смешно ей, — хмыкает.

— Ну, ведь и правда, обхохочешься. Ладно, давай сюда, — хрюкаю. — Даже спрашивать не буду, откуда она взялась в твоей аптечке. Или мне надо беспокоиться?

— Что тебе надо, так это перестать нарываться.

— А то что?

— А то нарвешься, Кать.

— Боюсь-боюсь!

Закатывает глаза и уходит. С улыбкой смотрю ему вслед, чувствуя, как нахлынувшее веселье отступает под натиском возвращающейся тоски. Надо чем-то заняться, чтобы не думать. Не вспоминать… Когда кто-то рядом — это всегда легче сделать. Может, Сашке позвонить? Или выйти к озеру, вывалиться на шезлонге, подставив лицо жаркому солнцу?

Эх. Все-таки не поцеловал… Ну и ладно. Зато мазь, вон, от геморроя принес. Это же надо! Воспользоваться? Оно не настолько плохо, но и не хорошо. Так что, может, и впрямь поможет. Хм… Жесть.

Кэт

В пятницу меня действительно выписывают. Покончив с делами, я выезжаю за Сашкой, надеясь, что смогу забрать дочь пораньше и свято веря, что уж теперь я точно готова к встрече с ее отцом.

Впрочем, насколько жестоко я ошиблась, становится понятно, как только Реутов открывает дверь.

— Ну, привет, Кэт. Замечательно выглядишь.

Здесь нужно небрежно бросить «ты тоже» и переступить чертов порог. Но мои ноги будто врастают в пол, язык разбухает во рту, а тело охватывает неподдельная слабость. И я тупо не могу сделать ни того, ни другого.

— Кэт, ну хоть ради дочки не начинай опять, а? Проходи, давай. Выпьем чаю.

Да твою ж мать! Не начинай, да? Так просто у тебя все, Вить? Сука, так все просто…

— Какой чай? На улице плюс сорок, — хриплю я.

— Со льдом! — ухмыляется Реутов, — Не упрямься, Кэт. Сашка все равно еще не готова. Подождем.

— Баба твоя не будет против, что ты меня чаем поишь?

— Ники нет, — хмурится Реутов.

— Ну, хоть у кого-то из вашей парочки хватило совести не попадаться мне на глаза, — шепчу под нос и добавляю громче: — Сашка! Я пришла. Давай-ка, собирайся быстрей.

— Сейчас! — кричит в ответ дочь из своей комнаты.

— Дело не в совести. Она просто не хочет причинять тебе боль, — потерев бровь, возвращает нас к прерванному разговору Реутов.

— Тебя послушать — так вы просто святые люди, — хмыкаю я.

— Кэт! — вздыхает тяжело, с показным сожалением, будто с ребенком неразумным, блядь, говорит. А я даже разозлиться на него не могу. Потому что в отфильтрованном системой климат-контроля воздухе вдруг отчетливо проступает его знакомый до боли аромат, и меня опрокидывает в наше прошлое. Бьет под дых. — Присядь…

С удивлением оглядываюсь и понимаю, что, не заметив того, послушно переместилась за Рутовым в кухню. Здесь так же царит стерильная чистота. Мрамор и все оттенки бежевого. Представляю их вместе за этим огромным столом… Боль топит, разливается по венам жгучей пузырящейся кислотой. Хватаю ртом воздух, и все равно задыхаюсь. Я будто на чужеродной моему организму планете, в атмосфере которой просто нет так необходимого мне кислорода.

— Кэт… — опасливо окликает меня Реутов, ставя на стол высокий стакан. Залипаю на колышущихся в чае кубиках льда. Он говорит еще что-то, а я не слышу. Хрустальное позвякивание и шум в ушах заглушают собой все другие звуки. — Кэт!

— А?!

— Говорю, у тебя телефон звонит.

И правда. Валеев интересуется, как я добралась. Строчу в ответ, что все хорошо, желая в ответ и ему легкой дороги.