Книга По-другому, страница 27 – Юлия Резник

— Садись за стол.

— Я – Юлька.

— А я дядя Ефрем.

Или дед? Кем там я ей прихожусь по возрасту? Когда только жизнь прошла?

Во рту собирается вязкая горечь. Я подхожу к холодильнику, чтобы запить ее ледяной минералкой. Наливаю полный стакан. Вера рядом, ощутимо нервничая, наполняет тарелки с помощью купленного буквально вчера половника. Дети скребут ножками стульев по полу, устраиваясь за столом, на котором уже стоит пиала с салатом и тарелка Макса. Мелкая о чем-то, не замолкая, щебечет, набив рот чесночным хлебом. По привычке краем сознания мониторю реакции сына, которого Юлькина непрекращающаяся болтовня может стриггерить, но тот на удивление спокоен. Так какого же черта мне самому муторно? Невольно хмурюсь… За окном включаются фонари. Сыплет снег, укутывает еловые лапы в белое пушистое покрывало. Уютно звенит посуда. И тут до меня, наконец, доходит, что не так: отражающаяся в окне картинка словно из чужой, гораздо более счастливой жизни. Олицетворение моих несбывшихся чаяний и надежд. Обычных, не особенно-то и затейливых. А вот ведь – один хрен, проёбанных…

— Ничего особенного… – тихо замечает Вера. – Ограниченный выбор продуктов в холодильнике не дал мне замахнуться на блюда высокой кухни, – вносит нотку юмора.

— Спасибо. Ты могла бы и этого не делать.

— Тогда бы Максу опять пришлось есть лапшу.

Сажусь во главе стола. Смотрю из-под насупленных бровей. Осуждать легко. Но она вроде и не осуждает. Поначалу воинственно нахохливается, да. Но тут же сдувается.

— Да вы не думайте, Ефрем Харитоныч. Я-то знаю, что одному со всем справиться сложно, – вздыхает она и садится за стол, поджав под себя ногу. Но тут же, видно, решив, что это слишком фривольная для посиделок с едва знакомым человеком поза, садится нормально. Шикарная грудь под тоненьким свитерком мягко колышется. Природа Веру наградила щедро. И я плыву, плыву без весел, хотя и понимаю, что скорей всего, на то и был расчет.

— Ты вроде не одна?

Веру мое замечание явно смущает. Она вскакивает и, не желая обсуждать мужа, резко меняет тему:

— Подложу еще булочек. Мы такие тоже покупаем, кстати. Обычно дети не любят чеснок, а Юлька уплетает их за обе щеки. Да, Юль?

Мелкая улыбается, демонстрируя маленькие острые зубки. Соглашаясь, трясет беличьими хвостами. Я, невольно усмехнувшись, отправляю в рот первую ложку густого… нечто. Это вкусно, как бы уничижительно Вера не отзывалась о своей готовке. С аппетитом жую и, не сводя с нее взгляда, перебираю в уме имена тех, кто знал, что Макс сегодня отправится на медосмотр. Список выходит не таким уж и маленьким, а я, несмотря на то, что мозги чуть оплавились всякой сентиментальной бредятиной, все так же не исключаю, что ее и тут подослали.

— Что вы делали в поликлинике?

Вера встряхивается, выныривая из каких-то своих мыслей, но с ответом ее опережает дочь:

— Вот! – сообщает она, задирая трикотажную кофточку с розовым зайцем на кармашке. – Прививку. Было страшно больно, но я вообще не плакала. А вот Макс…

— Макс не плакал тоже! – бурчит сын.

— А сбежал чего?

— Орали.

Ясно. Сын на секунду поднимает взгляд. Я коротко киваю. Так мы с ним и общаемся. Макс может сказать, вот как сейчас, одно лишь слово, а я слету подхватываю контекст. В этом нет ничего сверхъестественного. Никакой, мать его, телепатии. Просто врожденная внимательность к деталям, без которой в моей профессии делать нечего, отточенная годами, проведенными бок о бок с ребенком, понять которого можно, лишь приложив некоторое усилие. Настроение Макса я могу угадать по едва угадываемому движению его мимических мышц. При помощи них же мы с сыном установили его личные границы. В пубертате, к слову, с этим стало сложней. Я совру, если скажу, что меня это не напрягает. Гормональные перестройки действуют примерно одинаково и на обычных парней, и на парней с диагнозом. Но последним в силу понятных причин они даются гораздо сложнее.