Книга О нём, страница 24 – Юлия Резник

— Хорошо, – улыбаюсь я. – Было весело.

— Правда? Я рад. В последнее время у меня возникли сомнения в том, что я поступаю правильно, – между бровей отца проступает глубокая вертикальная морщина, лицо темнеет. А ведь ему сейчас наверняка нужны исключительно положительные эмоции. Не зря же врачи говорят, что нужный настрой – это уже полдела.

— Не беспокойся, – откашливаюсь. – Знаешь, я думаю…

— Что думаешь? Ну же… Смелей, мышка!

— Я думаю, что ты выбрал для меня хорошего человека.

— Ну-ка, ну-ка! Дай я на тебя посмотрю. А покраснела-то! Динар, ты никак влюбилась?

Отец просто фонтанирует радостью. И я отвожу глаза, чтобы он и дальше продолжал списывать все на мое девичье смущение. Лучше пусть так.

— Пап…

— Все-все. Замолкаю.

— Муса пригласил меня составить ему компанию на награждении.

— Отлично! Ему будет присвоено внеочередное звание. И наличие невесты здесь здорово сыграет на руку.

— Почему? – немного наивно интересуюсь я.

— Потому что в таких званиях холостяков не бывает.

— А как же… ты?

— Я вдовец. Это совсем другое. Никто не отнимет у меня право скорбеть.

Чуть поколебавшись, взволнованно замечаю:

— Пообещай, что ты не обидишься, если я что-то скажу.

— Ну, я же не девчонка – обижаться, – отец прячет удивление за смехом.

— Мне кажется, твой траур сильно затянулся.

Улыбка слетает с лица отца, будто ее и не было. И на мгновение на нем проступает та жесткость, которая позволила ему стать тем, кем он является.

— Тебе кажется, – замечает холодно и, крутанувшись на пятках, идет к двери. А я не хочу расставаться на такой ноте. И потому шагаю за отцом следом.

— Пап?

— М-м-м?

— Я тебя очень-очень люблю.

Останавливается. Поворачивается в полупрофиль…

— Что у тебя случилось, мышка?

— Ничего, – теряюсь. – Просто захотела сказать.

— Я тоже тебя очень люблю. Прости, если…

Извинения из уст отца кажутся такими дикими, что я даже не могу их дослушать!

— Да ты что, пап?! Не выдумывай. Тебе не за что извиняться.

— Ты расстроилась. Значит, или я… Или Гатоев как-то тебя обидел.

— Нет!

— Нет? Только скажи, мышка. Я ему за тебя…

— Пап! Все у нас хорошо. Говорю же, ну? Макароны ели, – добавляю беспомощно. И этим почему-то очень папу смешу. Ну да… Дурацкое замечание. Макароны…

Отец подзывает меня жестом, обхватывает затылок ладонью и, прижав к себе, как в детстве чмокает в макушку.

— Я еще платье купила. И фату! – тараторю, чтобы не расплакаться от волнения и охватившей меня нежности. Может, спросить, как он? Или признаться, что я обо всем узнала? Но ведь папа не зря держит свою болезнь в секрете. Значит, у него на этот счет есть какие-то свои соображения. Могу ли я их нарушить? А смысл? Чтобы он еще и обо мне волновался? Нет-нет, не надо. Другое дело, если бы я могла ему чем-то помочь. Он ведь хотел, чтобы я пошла в медицинский. Но я не пошла, теперь-то что? Отец лечится, и, зная его, я уверена, что он делает все возможное. Чем тут могу помочь я? Только молиться. Каждый день просить у Аллаха милости.

— Покажешь?

— Давай завтра? Ты, наверное, голодный.

— Я в городе поел. Но ты права. Эта красота наверняка будет лучше смотреться при свете дня.

Мы прощаемся. А наутро отец уезжает так рано, что я ничего не успеваю ему показать. Ко всем прочим страхам, наполняющим мою душу, добавляется страх, что он никогда меня не увидит невестой. Как мама и братья. Этот страх меня преследует по пятам. Существует только один способ держать его под контролем. Кое-как закрыв сессию, я возобновляю тренировки. Ну, в смысле… К тренеру мне, конечно, не вернуться, зато я могу тренироваться в домашнем спортзале. Иногда мне даже удается упросить встать со мной в спарринг кого-нибудь из охраны, но чаще, конечно, я занимаюсь сама, трансформируя душевную боль в агрессию. Учитывая полное отсутствие аппетита, кажется, что только на этой злости я и держусь.