Книга Беспринципная, страница 100 – Юлия Резник

— Я обещаю тебе, что буду рядом. Что бы тебе ни понадобилось — ты всегда можешь на меня рассчитывать. На дом я не претендую. В деньгах ты стеснена не будешь, — сглотнув сухость во рту, чащу, чтобы хоть так усмирить бунтующую совесть. Глаза, сука, на мокром месте…

— Вы из-за этого разругались с Седой? — спрашивает Ануш после некоторой паузы.

— Мы не ругались. Но да, она узнала о том, что у меня появилась женщина, и отреагировала соответственно.

Ануш кивает, тяжело опускаясь в кресло.

— Это же Зоя, да? Поэтому Седка и порвала с ней отношения? Хотя нет, молчи… Боюсь, даже широты моей души не хватит, чтобы это принять… — замечает с невеселым смешком.

Господи, как же это сложно! В груди печет. Хочется себя отпинать за боль, которую причиняю когда-то любимой женщине.

— Ануш, послушай, я…

— Иди, Арман. Будь счастлив. Я тоже заслужила свое спокойствие.

Так, да? Ну, может, и правильно. Что толку от моих извинений?

Я целую ее в щеку и ухожу, чувствуя огромную, гнетущую тяжесть наравне с чудовищным облегчением от того, что мне никого не нужно больше обманывать.

Покидав в чемодан какие-то вещи, возвращаюсь в город. Бессонная ночь дает о себе знать — дорожная разметка расплывается перед глазами, и мне даже приходится остановиться у магазина, чтобы купить энергетик.

В квартиру Зои я возвращаюсь под утро. Она выбегает на шум. Широко распахнув глаза, косится на сложенные в углу сумки. Обхватывает шею ладонью и сдавленно шепчет:

— Господи… Это как понимать?

— Ну, а ты как думаешь? — хмыкаю я, снимая куртку и медленно подходя к ней. — Я развожусь, Зой. Примешь меня?

Она вздрагивает, приподнимает голову, глядя на меня глазами, полными надежды и страха:

— Ты же сейчас не шутишь? Скажи, что ты не шутишь. Пожалуйста…

Ну, и где вся ее дерзость? Стоит такая вся болезненно-оголенная… Чуть не плачет. Намучилась девочка. Три года ее, мудила такой, мурыжил.

— Нет. Привыкай к мысли, что я навсегда в твоей жизни. И Макарову сообщи, а то мало ли… Оказывается, я жуть какой ревнивый, — шепчу, целуя ее с нежностью и отчаянием, которое только теперь осознаю в полной мере. А Зойка смеется. Так счастливо и открыто, что невозможно не улыбнуться в ответ, как бы хреново на душе не было.

— Обручальное колечко скажет все за меня.

— Всегда знал, что тебе палец в рот не клади, — ухмыляюсь.

— Так я никогда этого и не скрывала! — нахально задирает нос, откидываясь в моих руках. Смотрю на нее и… не верю, что это — мое настоящее.

— Папа-а-а-а! — радостный детский крик вдруг нарушает звенящую, хрупкую тишину, и я едва успеваю обернуться, как в меня со всех ног влетает заспанный Гошка. Маленькие ручонки крепко обхватывают мои ноги, сын запрокидывает голову и широко улыбается. — Ты приехал?!

— Приехал, мой хороший, — наклоняюсь, подхватываю его на руки и прижимаю к себе, чувствуя, как сердце в груди, наконец, становится на место. Гошка обвивает меня за шею маленькими ручками, сопит в плечо и что-то быстро-быстро тараторит на своем тарабарском.

— Гоша рассказывает, как они в садике лепили из пластилина корову.

Зоя тихо смеется, прикрывая рукой рот, и я с трудом подавляю улыбку.

— Уверен, отличная корова вышла, — серьезно отвечаю сыну.

— Угу. А ты когда-нибудь покажешь мне свою ферму? — спрашивает вдруг Гошка, притихнув, и смотрит так внимательно, что мое сердце начинает стучать какими-то совершенно ненормальными болезненными рывками. Переглядываюсь с Зоей. В её глазах все еще плещутся неуверенность и страх, но надежды там куда больше.