Книга Непохожие, страница 79 – Юлия Резник

— Я голодная! Я с-с-страшно голодная! — неуклюже подпрыгивает Мишель. Я как раз зачерпнула ложку и пробую борщ на соль.

— Мишка, смотри не вздумай здесь ничего коснуться. Обожжёшься.

— Я есть хочу!

— На вот, попробуй, достаточно соли? Или ещё? И отойди от печи! Не дай бог наткнёшься.

— Не надо соли!

— А мне? — возмущается Казак. — Я тоже хочу попробовать.

Зачерпываю ложку. Дую. Протягиваю ему. Это совсем уж семейная картина. Я закусываю губу.

— Великолепно. Ничего не надо солить, Мишка права. Давай уже насыпай. Где моя большая ложка? — рычит медведем.

— Капуста ещё твёрдая! — смеясь, возмущаюсь я.

— Ничего. Прожуем. Ну правда есть хочется.

Я современная продвинутая женщина. Я за равноправие, отмену гендерных стереотипов и за прочие прогрессивные новшества, но… Есть что-то необъяснимо щемящее в том, чтобы просто вот так смотреть, как твой мужчина уплетает за обе щеки приготовленную тобою еду. И нахваливает, задумчиво глядя из-под ресниц.

— А теперь гулять! — командует Мишка, отодвигая миску. — Я всё-всё хочу здесь разведать.

Мы собираемся, путаемся в сваленных на стул куртках-перчатках-шапках. Смеёмся. Выкатываемся в зиму из тёплого дома гурьбой. Пока мы возились в доме, ветер неожиданно стих и пошёл снежок, засыпая округу белым.

— Может, завтра на лыжах удастся проехаться.

— И я хочу!

С искривлённой мышечным спазмом ножкой это нереально. Я гляжу на Андрея, гадая, как тот будет выкручиваться. Он вспоминает о санках, и Мишка тут же переключается. Ловко у него выходит. Идём дальше, держа Мишель за обе руки. Иногда она внезапно поджимает ноги. И тогда мы её просто тащим, а она хохочет. Всё время нужно быть начеку, чтобы успеть подхватить. На пути попадается несколько старых домиков. Даже удивительно, как тут ещё не понастроили загородных коттеджей. У одной из таких развалюшек свисают с толстой ветки качели, сделанные из старой покрышки. Мишке обязательно хочется покататься на таком чуде. Она — ребёнок современных детских площадок — такого ещё не видела.

Делаем крюк и возвращаемся по берегу, уже порядком озябнув. Останавливаемся поглядеть на старый покосившийся и прогнивший причал, облепленный птицами. Странно, что не все они улетели на юг.

— Надо возвращаться.

— Я не хочу! Давайте ещё погуляем.

Мишку еле удаётся загнать, сославшись на то, что иначе печка погаснет, и мы все замёрзнем. Зато стоит ей снять свой комбинезон и упасть на диван, как она в одно мгновение вырубается. У меня не слишком богатый опыт в общении с детьми, и это, признаться, меня беспокоит. Но Казак отмахивается, говорит, что всё нормально — она просто набегалась, опьянела от чистого воздуха. Мы подбрасываем дров в печку, поправляем на Мишке привезённое с собой одеяло, а сами забираемся на мансарду. Здесь закономерно жарче, чем внизу. А за окном разыгралась метель. Ветер, будто дав нам погулять, поднимается снова, стоит только вернуться в дом. Окно царапает размашистая еловая лапа, в тусклом свете лампы скользят тени, слышатся тихие вздохи, просьбы… звуки слияния тел. Внизу трещит огонь, скребут под потолком мыши. В печной трубе свистит… И нигде, ни в Милане, ни в Лондоне, ни в Париже я не была такой счастливой, как здесь. Никогда. Ни разу в жизни.

Утром просыпаюсь от холода. В доме тепло до тех пор, пока не гаснет огонь в печи. Казака нет. Я сладко, до хруста в костях, потягиваюсь. Веду носом… М-м-м. Пахнет вкусно. А я проголодалась. Улыбаюсь, надеваю теплый спортивный костюм и толстые шерстяные носки. Спускаюсь по лесенке. Ступени рассохлись — скрипят. И, конечно, Андрей слышит, что я спустилась, но не оборачивается и продолжает что-то жарить на огромной чугунной сковородке.