Книга Что, если?, страница 50 – Юлия Резник

Имана наблюдает за всем, как в слоу-мо. Она даже видит маленькие капельки пота, выступившие на висках у пожилого и явно опытного пилота. Как адреналиновый выброс топорщит короткие волоски у него на затылке. Как Глухов вцепляется пальцами в кресло. Как плотно сжимаются его губы. И каким становится взгляд… Сумасшедшим каким-то и решительным. Словно он до последнего отказывается сдаваться. И всем своим видом демонстрирует это судьбе.

Ей, конечно, страшно. Имана всего лишь человек, и инстинкты у нее вполне человеческие. А еще ей немного жаль, что он ей не отец. Зачем она это узнала именно сейчас? Имана уверена, будь иначе, смириться со смертью было бы легче. Не то что теперь…

Нет, ну ведь интересно, как так ошибся дед! И ошибся ли? Зачем он привел их друг к другу? Была ли у этого вообще цель? Или старик просто сдал под конец жизни? И потерял нюх?

А еще вспоминается. Детство…

Пилот теряет управление. Вертолет швыряет из стороны в сторону.

— Деда-деда! Я сейчас упаду.

— Нет, Имана. Нет, мой снежок. Давай, ты должна почувствовать равновесие.

Бревно под маленькими ножками теплое и шершавое. А ее чувства обострены тем, что на глазах повязка. Имана расставляет тонкие как прутики ручки и делает первый неуверенный шаг. Бревно раскачивается на цепях. До земли чуть меньше метра, но ей это расстояние кажется пропастью…

— Я упаду.

— Нет, ты сможешь. Ничего не бойся. Чувствуй.

— Мы сейчас упадем, – Имана не замечает, что шепчет это в реальности. Вертолет крутит все сильней. Кажется, с этим уже не справиться. Потому что до земли… Больше метра, конечно, но все равно недостаточно.

— Все будет хорошо! – последнее, что Имана слышит, это убежденный голос Глухова. А потом – бах! И чернота.

Вертолет все же садится. Очень жестко, да. Заваливается на бок и со страшным скрежетом прокатывается еще несколько метров по снегу, прежде чем остановиться. В разбившееся окно летят комья мокрого спрессованного снега и мшистые куски земли. Это отрезвляет, будто холодный душ. Герман отчаянно хватает ртом воздух. А когда машина замирает, быстро отстегивается и первым делом касается дрожащими пальцами вены на шее своей телохранительницы. Ее лицо все в крови, но пульс долбит отчетливо и ритмично.

— Имана! Эй! Девочка. Давай, возвращайся, слышишь? – умоляет он, не очень-то рассчитывая, что она придет в себя так скоро. Но эта девчонка и тут умудряется его удивить, послушно разлепляя веки. Ее ресницы трогательно дрожат. Взгляд расфокусированный и нездешний.

— Мы упали, – шепчет она.

— Да. Господи, мы упали.

Германа с головой накрывает волной совершенно незнакомого ему облегчения. Его тело обмякает. Становится непослушным. А легкие вообще отказывают, к чертям. И застрявший в них воздух, раскаляясь, разбухает в груди так, что ребра, кажется, вот-вот лопнут. Так больно, что это едва можно вынести.

— Ты как? Можешь пошевелиться? Ноги целы? А руки?

Глухов проводит по предплечьям девушки, ощупывает. В воздухе остро пахнет весной и ее кровью.

— Я в порядке.

— Тогда давай выбираться. Пока не рванул бак.

— Ага. А что с пилотом?

— Сейчас узнаем.

Чтобы выбраться, приходится попотеть. Дверь заклинило. Страшно тесно! Глухов спешит, опасаясь взрыва. Но даже теперь его движения выверены и просчитаны наперед – ни одного лишнего. Он экономит силы.