Книга Исключительно твой, страница 60 – Юлия Резник

— Вот откажешься ты от этой свадьбы с Фаридой. И даже представишь Афину родителям, как свою женщину. Они примут ее?

Отрицательно веду головой.

— Вряд ли.

— И? Ну, вот что ты дальше будешь делать? Бизнес под угрозой, в семье, где царили тишь да благодать — контры. Ты так сможешь? Вот только честно.

— Именно так бы и было правильно, — отвожу глаза.

— Для меня. Для Браги… — Антон кивает на сидящего рядом Арса. — Потому что для нас обоих семья никогда не имела такого значения. Но не для тебя, Марат. Говорю, как есть. Не подумай, что мне в кайф тебя отговаривать. Более того. Мне, в силу совершенно другого воспитания, твоя ситуация видится фантасмагорической. Так и хочется сказать — шли всех лесом и делай то, что сердце велит.

— Так почему же ты так не говоришь?

— Потому что, хорошо тебя зная, боюсь сослужить тебе нехорошую службу. — Антон бьет приунывшего Брагу в бок.

— Мы не советуем тебе что-то конкретное. Правда. Просто подсвечиваем те моменты, на которые ты в любовном угаре можешь не обратить внимания. Решать все равно тебе.

Афина

Сощуриваюсь. В ушах долбит:

— К свадьбе Марата Маратовича, конечно. Вы не знали, что он помолвлен?

И тут бы сказать себе — нет-нет, это наверняка какая-то ошибка. Так проще. Так надо, чтобы не упасть тут же замертво. Но гаденькая улыбочка помощницы как ничто другое доказывает правдивость сказанного. Женщины очень жестоки. Особенно к тем, кто, как им кажется, имеют больше, чем заслуживают. Чистая бабья зависть. Ядовитая. Желчная… Зависть к чужому успеху. Ревность к тому, что это именно мне звонят из лучших модных домов, что это меня все знают. Злость, что ей приходится быть у меня на побегушках, тогда как, наверное, очень хочется, чтобы было наоборот. Отдельная зависть к тому, как я выгляжу, как себя умею подать. Но больше всего к мужским взглядам, которые совершенно невольно сосредотачиваются на мне, стоит лишь появиться в комнате. О, как же мне это знакомо, господи! Я столько лет варюсь в этом дерьме!

— А, ты об этом. М-да… Жаль, не успеем.

Улыбочка помощницы меркнет. Она-то рассчитывала совсем на другую реакцию. Что ж… Как говорится, не дождетесь. Я, как ни в чем не бывало, заканчиваю наш небольшой брейн-шторм и только после, оставшись одна, ломаюсь.

Меня складывает пополам, до хруста в позвоночнике. Ноги отказывают. Я плавно заваливаюсь на бок, скручиваюсь в позу эмбриона. Надо мной сгущается темнота. И я, конечно, остатками сознания понимаю, что виной всему незаметно подкравшийся вечер, но эта мысль не спасает. Я чувствую себя слепой в пустоте, где по определению нет никаких ориентиров. Или улиткой в причудливой многослойной раковине. Вот я — беспозвоночное, бесхребетное… Вокруг меня стены будто в один миг съежившегося кабинета, за стенами — изменивший пропорции мир, и все это давит со всех сторон, нависает… Не дает дышать. Жить. Не позволяет заорать во всю глотку, как хочется — «Что ж ты делаешь?! Разве можно так? С людьми. Живыми, чувствующими людьми… Разве можно? Что я сделала? Почему, за что?».

Темнота рассеивается. По косой в незавешенное окно входят огни соседней многоэтажки. С губ срывается свист и какой-то совершенно щенячий скулеж. А слез нет. Будто что-то не дает им пролиться. Может быть, завоевывающее все больше пространства внутри меня ледяное оцепенение.