Книга Непокорная. Месть Горца, страница 17 – Ольга Дашкова

— Горе тому мужчине, кому ты достанешься в жены, — говорю, не сдерживая усмешки.

— Не достанусь, — отрезает она. — Не собираюсь выходить замуж.

— Серьезно? А что планируешь делать?

— У меня есть планы. Карьера, работа. Я буду кардиохирургом.

— Кардиохирургом? — поднимаю бровь. — Интересно. И что, всю жизнь одна?

— Лучше быть одной и свободной, чем замужней и несчастной.

— Кто сказал, что брак — это несчастье?

— Посмотри вокруг. Все мои подруги мечтают только о свадьбе и детях. А потом сидят дома, стирают пеленки и забывают о собственных мечтах.

— Может, у них другие мечты?

— Может быть. Но я не из таких.

В ее голосе столько убежденности, что почти верится. Почти.

— Увидим, — усмехаюсь. — Рано или поздно все женщины сдаются.

— Я не все женщины! — вспыхивает она.

— Нет, ты особенная. Это видно.

Она смотрит на меня с подозрением, не понимая, издеваюсь ли я или говорю серьезно. Сам не уверен.

— Займись лучше завтраком, — говорю и выхожу.

Но остаюсь у окна, наблюдаю украдкой. Она роется в скудных запасах продуктов — хлеб, консервы, крупа. Пытается что-то приготовить, но движения неуверенные. Явно никогда не готовила сама.

Интересно смотреть, как борется гордость с практической необходимостью. Гордость требует ничего не делать, а желудок — поесть. В итоге она просто открывает банку тушенки и ест ее холодную с хлебом. Не самый изысканный завтрак для избалованной дочки миллионера.

После еды берет два алюминиевых ведра и направляется к двери.

— Куда? — спрашиваю.

— За водой. Или ты и это за меня делать будешь?

— Река не близко. Тропинка крутая.

— Справлюсь.

— Как скажешь.

Провожаю ее взглядом. Идет решительно, спина прямая. Но ведра для нее тяжелые, это видно по напряженным плечам.

Полчаса спустя она возвращается. Ведра наполнены только наполовину, но по ее виду понятно — далось ей это нелегко. Руки красные, на ладонях свежие мозоли от металлических ручек.

Ставит ведра на кухне и трет ладони.

— Больно? — спрашиваю.

— Нет, — лжет она.

— Покажи руки.

— Не нужно.

— Покажи, говорю.

Неохотно протягивает ладони. Кожа стерта до крови в нескольких местах.

— Надо обработать, — говорю.

— Заживет.

— Может воспалиться.

— Мне плевать.

Иду за аптечкой, приношу йод и бинт. Она отдергивает руки.

— Не трогай меня.

— Не дури. Если начнется заражение, лечить будет некому.

— И что? Одной проблемой меньше.

— Протяни руки, — приказываю жестче.

На этот раз она подчиняется. Обрабатываю раны йодом. Она морщится от боли, но не издает ни звука.

— Завтра надень рукавицы, — советую, заматывая ладони бинтом.

— Где их взять?

— В сарае есть рабочие перчатки.

— Спасибо за заботу, — язвительно отвечает она. — Очень мило с твоей стороны.

— Мне просто нужна живая заложница, а не мертвая мученица.

— Понятно.

Но я замечаю: она не отдергивает руки, пока я заканчиваю перевязку. И в ее глазах мелькает что-то похожее на... благодарность? Или мне кажется? Когда заканчиваю, она быстро убирает руки за спину.

— Можешь идти, — говорит холодно.

Но я не ухожу. Стою рядом, изучаю ее лицо. Упрямое, гордое, но уже не такое враждебное.

— Знаешь, что меня в тебе удивляет? — говорю.

— Неинтересно.

— Ты не пытаешься меня соблазнить.

— Что? — Амина смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Большинство женщин в твоем положении попытались бы. Поплакали, попросили пощады, пообещали что угодно.