Книга Вехоть, страница 15 – Хьюго Борх

Опять звонок…

Замерла, как в считалке.

Считаю – раз, два, три. Замри! В какой позе замерли? А? Я в позе идиотки. Стою, – не двигаюсь, – но звонок не повторился, кто-то медлил с повтором.

— Так, все! Сегодня у меня страхи, глюки, истерика, завтра надо сделать шоппинг, обязательно шоппинг. А куда делась моя сумка? Когда увидела мать, она стояла за дверью со своей сумкой. Куда могла пропасть моя сумка?

Да, был случай, мы с ней страшно поругались и наговорили друг другу кучу обидных слов. Я сохла по одному парню. Поссорилась с ним, а тут еще мама на кухне устроила концерт с привычными песнями: «Чтобы никого в дом не приводила», «Им всем одного надо», «Поматросит и бросит», «В подоле принесешь…», «Ты должна быть гордой и недоступной». Но я грубо тогда ей ответила, она на меня наорала и бросила в меня ту сумку, которую сейчас не могу найти.

…Помню потом я собралась и ушла к нему жить. Назло ей забрала ее сумку, да, ту, с которой она теперь стоит за дверью. Зачем я это сделала, дура, это ее обидело больше всего. Зачем, зачем…, – заладила как сорока. Теперь-то что об этом вспоминать… Конечно я вернулась от него обратно, сложив свои шмотки в ту сумку, а осадок от разлада с матерью остался.

Я метнулась в кладовку. Перерыла ее вдоль и поперек. Теперь моя сумка исчезла.

— Прощения надо было просить… поговорить бы с ней…

«Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящаго Твоего Креста, и сохрани мя от всякаго зла».

В замочной скважине задвигали ключом… Я потеряла сознание.

— Ой, девчонки, я так соскучилась, а вы, чертовки, давно у меня не были, я буду сейчас ругаться.

— Ну, в августе мы у тебя были, когда годовщина была твоей мамы. Тогда нас напугала, не могли дозвониться. Сейчас январь, ну пять месяцев.

Передо мной, на кухне сидят Соня и Вика. Две моих «сердешных» подружки, мы неразлучны с самого Универа. Смотрят на меня, как два изголодавшихся ежика, хотя трапеза у нас была хорошая. Хочется еще говорить, говорить, говорить…

Быстрее гашу окурок, смотрю на теплый свет свечи, глотаю остатки кофе, и закидываю подругам историю.

— Ой, девки, сейчас такое расскажу, не поверите. Да ты, Соня, знаешь, а Викуся, Витуля, Витуша, Викуля, Викенция, Ви-ку-си-чка еще не слышала…

— Настена! Ты зачем меня столько раз перечислила? Это Шардонэ так повлияла?

— Да от тебя ж не утаишь, все равно будешь допытываться. Хотя после твоей истории с бабушкой у меня до сих пор мороз по коже.

— Ну это да. А у меня после того, как ты ночью зимой из своего подъезда к нам босая вышла, сбегала от какой-то ведьмы. Лады, давай, колись уже. Только про кладбище и бабку на могиле я больше не выдержу.

— Нет, это уже после годовщины со смерти мамы. Короче. Ехала я в автобусе с троюродной сестрой, она вообще ребенок…

— Так, гаси свет и скажи мне, что за родственница? – Виктория, самая яркая среди нас, подруг, любит быть в центре внимания, она прервет, пока не уточнит все детали, особенно, когда я начинаю свои «темные» истории на наших посиделках на кухне.

Я выполняю пожелание, и спотыкаясь о ножки стульев на кухне продвигаюсь на свое место.

— Да, Катьки, двоюродной тетки моей дочка. Ей лет восемь, по-моему, да второй класс. Ее привозили ко мне. Ну там, зоопарк, цирк, такое все короче. Везу ее обратно. Автобус пустой, мы у окна. И вдруг какой-то голос, как из подземелья, и мне стало просто трудно дышать. Вот прямо душно и все. Встаю такая, воздуха набрала, и тяну за собой девочку в самый дальний угол. А она, упрямая, упирается, типа у окна лучше, и сидит на месте.