Книга Из ада с любовью, страница 215 – Эрих Келлер

Это не только последний, но и счастливый сон, и отец, наверное, знает об этом, а потому говорит ласково:

— Ну иди, Сергунька, сюда… – И поднимает его со скамейки под мышки, усаживает у себя на коленях.

Сидеть у отца на коленях тепло и мягко, но не это главное – главное, что никогда и нигде не бывает так же спокойно и безопасно, нигде и никогда… Нет на свете никого сильней отца, и ты под его защитой… От него пахнет потом, окалиной и смазкой – заводом. Тони прижимается щекой к косоворотке отца и вдыхает его запах полной грудью.

— Ты что это дрожишь, Сергунька? Замерз?

— Не…

— Не дрожи, не бойся ничего. Семи смертям не бывать, а одной не миновать. Нету в ней, в смерти, ничего страшного. Был ты – и нет тебя, всего делов-то.

У отца на коленях и в смерти нет ничего страшного.

— А хочешь, я рядом постою? Для пущей уверенности? Ну, что ты вроде как не один…

— Не, бать, не надо. Я ж не маленький.

— Смотри.

— Ты лучше расскажи что-нибудь. Я так любил, когда ты рассказываешь…

— Ну, тогда держи. – Отец огромной ручищей тянет кружку со стола, и Тони вцепляется в гнутую горячую ручку. Над кружкой вьется парок, он отхлебывает чай и осторожно надкусывает кусочек сахара – сладко. Слушать отца всегда было сладко…

Его разбудили часа за два до рассвета, для бритья принесли тазик с горячей водой, а потом отвели в душевую с хорошо разогретым бойлером – ну прямо как доктор Сальватор, который велел топить крысят в теплой воде! Выдали чистое белье. Вот и не жалко было?

Завтрак оказался еще лучше, чем давешний обед, без вина, но с пудингом. Есть почему-то не хотелось, и Тони спросил, не положен ли ему стаканчик джина – исключительно для храбрости. Ему немедленно принесли стакан русской водки, будто готовились к такому повороту заранее. Целиком стакан Тони пить не стал, но сто граммов сглотнул с большим удовольствием. В этот день Макс Исаев, по его собственным словам, всегда выпивал сто граммов водки – чем Серёга Кузнецов хуже?

В смерти нет ничего страшного: был ты – и нет тебя.

А руки дрожали… С папиросой, зажатой между пальцев, это было особенно хорошо заметно. И в груди тоже что-то подрагивало, как оставленный на блюдце пудинг.

Водка, в отличие от вина, бьет по голове, а не по ногам, – в голове образовалась приятная легкость, коленки не тряслись и не подгибались, и Тони спустился во двор ни разу не споткнувшись. Впервые подумал, что рад особому распоряжению, отданному расстрельной команде, – только за одно это стоило завещать тело университету королевы Марии. Гром не грянет – мужик не перекрестится.

Затянутое тучами небо светлело, и свет его пробивался сквозь кровлю с каждой минутой все уверенней. Тони приостановился и поднял голову, прежде чем шагнуть под крышу «сарайчика», – никто его не поторопил. Перед смертью не надышишься.

В сарайчике, кроме двенадцати человек с винтовками и их командира, присутствовали тюремный врач, давешний батюшка и судья, выносивший приговор. Врач цинично позевывал, батюшка был испуган и растерян, а судья держался строго и величественно, как положено олицетворению британского правосудия.

— Вы можете сесть и выкурить папиросу, – сказал начальник расстрельной команды и указал Тони на скамейку.

— Да, я воспользуюсь этим правом, – кивнул Тони. – Куда мне торопиться?