Книга Из ада с любовью, страница 156 – Эрих Келлер

Нет, в первый раз оно появилось гораздо раньше – на остановке сапвея «Воксхолл-гарденс», когда Тони побоялся сразу зайти в лифт. Вскоре после того, как узнал о гибели Эрни. И нет в этом предчувствии ничего сверхъестественного: вероятность умереть вместе со Зверенышем от рук ветерана вовсе не мала. И трудно представить себе более глупую смерть… Бесполезную, бессмысленную.

— А я тебе книжку принес. Русского педагога. О детской коммуне, – сказал Тони, пока они ждали десертов.

Слово «коммуна» произвело на Киру должное действие, и она пообещала книжку читать. Именно читать, а не прочесть. Что говорить, Манифест коммунистической партии выгодно отличался от «Дороги в жизнь» небольшим объемом. Наверное, для начала надо было подарить ей «Алису в стране чудес» с картинками, а еще лучше – какой-нибудь комикс, но комиксов на коммунистические темы Тони не встречал.

Он остро пожалел о том, что у него нет возможности исправить эту оплошность.

Насчет бифштекса он угадал.

В пять часов начали собираться русские – в самом деле стало шумно. Они пользовались тем, что никто не понимает их речи, и говорили довольно громко, с грохотом двигали столы и стулья, смеялись, звенели бутылками с водкой, выставляя их на столы… С ними пришли и цыгане, двое мужчин с гитарами и девушка-танцовщица – видимо, празднество намечалось нешуточное.

К половине шестого собрались не все – пунктуальностью русские никогда не отличались. И в гардеробе толклись трое, когда Тони забирал куртку и Кирино пальто.

— Так. Погоди, – велел он Кире, пытаясь подать ей пальто. – Просто стой, не надо отодвигать руки за спину. И пихать их в рукава тоже не надо. Все гораздо проще.

— Не, а как ты моими руками в рукава-то тада попадешь?

— Очень легко попаду. Как вчера попал.

Вчера после трогательного спектакля она даже не заметила, что Тони подал ей пальто.

Один из эмигрантов, высокий старик со сросшимися бровями, глянул на них с высоты своего дворянского происхождения, но тут же смешался, когда Тони недвусмысленно уставился на потертые локти его сюртука.

Они уже собирались выйти из ресторана, как вдруг за спиной тихим перезвоном заиграли две гитары, – Тони приостановился в дверях и оглянулся.

Девочка с белой косой старательно выводила тонюсеньким голоском:

В лунном сиянье снег серебрится,

Вдоль по дороге троечка мчится.

«Динь-динь-динь» – колокольчиком звенел юный голосок, «динь-динь-динь» – отвечали гитарные струны. Девочка правильно произносила русское «р», но как ни старалась, а английский акцент спрятать не могла. Наверняка она родилась здесь и никогда не видела России, но умела передать светлую грусть простенькой песенки. Эмигранты за сдвинутыми столами глядели на нее, смахивая с глаз слезы.

Предчувствие кольнуло вдруг остро и коротко, а потом растеклось в груди холодной, волчьей, зимней тоской. Стукнуло в голову странное слово «никогда»…

— Те их жалко? – тихо спросила Кира.

— Нисколько, – жестко ответил Тони и направился к выходу.

— Почему? Они здесь жуть как скучают. Все русские скучают по России.

— Их никто не заставлял уезжать из России. И воевать против России их тоже никто не заставлял.

— А чё тада у тя такое лицо?

— У меня? Тебе показалось. Пошли.

— Я знаю, те все равно их жалко… Ты всех жалеешь, я знаю.