Книга Он социопат. Только бы не влюбиться..., страница 23 – Татьяна Карсакова

— Это законно копировать? — протеста в голосе нет, значит, говорим правду.

— Нет. Но иногда можно, если очень надо.

Молчит.

— Еще жаловаться будешь? — уточняю.

— Наверное, нет.

— Жених твой, — подталкиваю. — Ну?

— Некрасиво жаловаться на жениха, — тихо мне в плечо.

— Так он всё еще жених? — становится интересно.

— Не знаю, — Юля всхлипывает. — Решу, когда все это закончится.

— Тоже верно, — соглашаюсь. — Глупо принимать решения на эмоциях.

Молчим. Просто глажу Юльку по голове, перебирая мягкие волосы, а она рыдает, заливая слезами мне толстовку.

— Хочу тоже у тебя спросить, — поднимает голову. — Только это бестактный вопрос.

— Не захочу — не отвечу, а ты не обидишься, — предлагаю сделку.

Кивает.

— Как ты стал таким?

— Каким? — пытаюсь понять.

— Ну, без эмоций. Ты таким родился?

— Не знаю, — говорю честно. — Родители маргиналами были, когда мы с ребятами пытались что-то выяснить, их уже не было в живых. Маша говорит, что не знает, генетическое или потом появилось. Просто, сколько себя помню, были какие-то слабые отголоски. Но тут есть еще такой момент: у меня бывает сезон экзорцизма.

— Тебя поливают святой водой и читают молитвы? — Юля хихикает.

— В первые два раза хотели, потом поняли, что за штука. Раз в год-полтора я резко начинаю чувствовать. И меня накрывает. И я веду себя, как дурак. Но в моменте кажется, что я прав и ничего сделать я с этим не могу. Ругаюсь со всеми, ухожу с работы… — не хочу посвящать Юлю в некрасивые подробности с групповыми драками и разгромленной квартирой. — Потом меня отпускает, и я пару дней хочу, чтобы меня пожалели. Потом еще пару дней у меня все прекрасно, я всех люблю и со всеми дружу, — сам смеюсь от идиотизма того, что со мной происходит. — Из этого Маша сделала вывод, что всё-таки не в генетике проблема. Просто родителям было пофиг на меня, а мне теперь пофиг на всех.

— Пофиг? — Юля пугается. — Родителям?

— Мы читали мое дело из интерната, — объясняю. — Когда меня забирали, мне было три года, я жил в собачьей будке и пытался обглодать кости, которые ей кидали, — снова смеюсь, представляя эту картину.

— Тёмочка! — Юлька, наоборот, лезет с обнимашками.

— Ну пожалей, если хочется, — разрешаю.

Раньше такое разрешал только Маньке. Ладно, Юле не жалко. В конце концов, я ее тоже жалею.

— Тёмочка! — гладит меня по голове.

— Да я не помню уже, — смеюсь. — Осознавать себя начал в детском доме. Там все дрались за кусок хлеба, воспитатели на нас орали и били, а по вечерам запирали провинившихся в темной кладовке. Мне повезло. Мне было реально пофиг. Кусок хлеба себе отобью и мне прекрасно. Кашу у старшаков сопру — вообще замечательно, — смеюсь. Умом понимаю, что треш, а все равно смешно от себя и этого кошмара. — Так вот, ребенок учится распознавать и испытывать эмоции у родителей. Я не научился. Потом в детском доме и интернате были две эмоции — злоба по детству, и секс, когда подросли и трахались каждый с каждым, когда воспитатели не видят. Вот этому и научился. Можешь не дрожать, Маша меня перевоспитала. Еще был один наставник. Он был полковник в отставке. От нечего делать стал с детдомовскими заниматься. Меня приметил, стал учить. От него я узнал про психологию противника. Вот такой и есть — мужскую психологию понимаю, какие-то реально сильные чувства могу ощущать отголосками, остальное — мимо.