Книга Он социопат. Только бы не влюбиться..., страница 173 – Татьяна Карсакова

Вспоминаю почерк Артёма. Идеальный, как из прописей. Даже на разлинованном листе буквы стояли в ровных строчках.

— Тём, а по почерку можно понять, что человек — маньяк? — смотрю на Артёма.

— Да, но улика косвенная, — холодный ответ из-под кровати. — Опиши то, что там видишь.

Рассказываю.

— Ещё и ровные хвостики на буквах сто процентов короткие, да?

— Да, — соглашаюсь.

— Мои видела? Буквы пропорциональные, хвосты длинные. Маша говорит, что они отражают размер члена у мужчины.

Тёма хохочет и идёт смотреть дальше.

— Да тьфу на тебя, — ругаюсь разочарованно. — Я думала, что ты что-нибудь умное скажешь. Некоторые буквы реально выбиваются. О чём-то же это говорит?

— Говорит, — холодно. — Предположить о чём.

— Может быть, о состоянии эмоций, — вспоминаю выверенные линии Тёмы. — Он старается быть спокоен, но срывался.

— Да, — подтверждает Тёма. — Причём от мании величия в депрессию и обратно. Биполярочка у него, что ли? Жалко, Белкина рожает, так бы диагноз поставила. Но мыслишь верно, молодец.

Продолжаю исследовать бумаги. Ничего особого. Квитанции, работы студентов, рабочие записки — и никаких откровений. Порядок здесь напоминает порядок Артёма, только у Тёмы, я уверена, в шкафах так же чисто, как снаружи, а шкафы Игоря — чистый срач.

Как же это всё интересно! Человек, который безжалостно убил несколько человек, пойдя на поводу у собственной травмы. Это как шифр, готовый алгоритм.

— Тём, — иду к Артёму, — я правильно понимаю, что для него образ мамы — как кнопочка? Ты на неё нажимаешь, включаются чувства. Он превращается в обиженного мальчика.

— Да, — холодно. — Молодец. Как Белкина рассказываешь. Субличности это называется. Надо смотреть, выраженная у него или нет. Он может даже считать себя обиженным мальчиком в этот момент на полном серьёзе, а тебя — своей мамой.

— Зачем он это делает? — удивляюсь. — Это же переживание боли. Или?.. — приходит догадка. — Тём! Я поняла! Меня Маша, когда лечила, заставляла проживать свои чувства. Становилось легче. А у него Маши не было. Получается, он переживает это, чтобы вылечиться! — доходит.

— Ты пожалей его ещё, — бурчит Артём, не отрываясь от тумбочки.

— Блин, — прижимаю ладони к лицу. — А жалко!

— Дура, что ли? — Тёма всё-таки поворачивается. — Ладно, придётся объяснять. Смотри, он считает, что таким людям, как его мать, нельзя размножаться. Я тоже считаю, что таким людям, как мои биологические родители, нельзя размножаться. Но я ж, блядь, не иду резать горло всем маргиналам. А если бы и решил — я бы просто перерезал горло. Без боли. Без страдания. Или сломал шею. Всё. Он кайфует от чужой боли. Он псих, Юль. Не человек. У любого нормального человека есть отвращение от страданий другого существа. Даже на нейрофизиологическом уровне. Чужая боль — выброс адреналина и тревога. У Игоря система вознаграждения в мозгах сломана. Нейроны вместо того, чтобы отражать чужую боль и делать её ужасной, работают по схеме: боль равно кайф. Как у наркомана. Это поломка в мозгах, Юль. Твой страх и боль для него — прилив дофамина. Как у тебя, когда ешь свою сахарную вату или я катаю на спине.

Даже у меня эта система работает со сбоями, но, в целом, верно. А у него — нет. Он кайфует от чужой боли. Это диагноз. И он не боролся с ним. Не боялся себя. Убийство было не в состоянии аффекта. Это долгий, продуманный план. То есть, он считает, что он прав. Спокойно преподаёт в институте. Спокойно живёт. У него всё нормально. Это уже не лечится. Либо прибить, либо изолировать. Юльчонок, другого не дано. Скажи, пожалуйста, что я прав. Потому что иначе я тебя саму сдам в психушку.