Онлайн книга «Роковой саквояж»
|
— Цветы принесла, — выдавила она, краснея до кончиков ушей. — Позже придешь! — махнула рукой игуменья и торопливо пошла обратно. Любопытная Грушка сунула нос посмотреть, с кем таким важным она беседует, и чуть не ойкнула в голос от удивления. В келье игуменьи сидел вчерашний батюшка! Вот как зовут ее спасителя — отец Антоний! Будет знать, за кого свечку ставить! Синюшный болезный Синюшный болезный На следующий день еще до свету так и не отруганная Грушка заторопилась в больницу. Был ее день дежурить в отделении самых болезных. Черной работы она не боялась, от гнойных ран не отшатывалась и не чуралась самого страшного — обмывать покойника, буде какой из болезных наконец отмучается. В этот раз трупов за ночь не прибавилось, и Грушку отправили до обхода врача прибрать в палатах. После ночи там было грязно, в иных невыносимо воняло рвотой и испражнениями. Засучив рукава подрясника и подоткнув подол, Грушка сноровисто взялась за дело, умудряясь при этом мурлыкать себе под нос что-то веселое. Услышала бы сестра Марфа, все волосья из головы повыдирала бы за такое, потому что напевала послушница не псалмы, а самые что ни на есть вульгарные песенки. Из любимых — «Как хороши те очи», «Зачем любить, зачем страдать», а чаще других — романс «О, подожди, не уходи!» Песни Грушка заучивала с грампластинок — слушать их она тайком бегала в лавку Табашникова, ценителя романсов и прочей музыкальной продукции, которую в обители даже упоминать было запрещено. Ей нравились грампластинки с этикетками «Экстрафонъ» и «Артистотипiя», на которых было написано, что выпускались они в Киеве. На них всегда были веселые песни, Грушка запоминала их едва ли не с одного раза, а потом пела потихоньку, когда рядом не было никого из монастырских. Другой ее запретной страстью стало кино. Уж как ни строжила послушниц игуменья, как ни грозились монахини, а трем девчонкам однажды удалось несколько минут посмотреть недавно выпущенные «Ночь перед Рождеством» и «Домик в Коломне». В отличие от многих послушниц Грушка была не просто обучена грамоте, но и до монастыря успела прочитать немало книг, имена Пушкина и Гоголя знала, поэтому дорассказала подружкам то, что не успели досмотреть. Во время показа в кинотеатре тоже играла музыка, и, глядя на бегающие по клавишам руки тапера, она мечтала в один прекрасный день вот так же сесть за рояль и сыграть «Я помню вальса звук прелестный». Ах, как бы она смотрелась там в бархатном платье! Что удивительно, Грушка ни минуты не сомневалась: судьба быть постриженной ей не грозит. Ну, не будет она монахиней и все тут! Почему? Да потому, что не хочет! Именно об этом размышляла Грушка, возя тряпкой по полу в палате для тяжелобольных, и вдруг, бросив взгляд на одну из коек, узнала бедолагу, которого чуть не убили возле торговых рядов. Бедняга был без сознания. Грушка с жалостью смотрела на заплывшее сплошным синяком лицо, худую, туго перемотанную бинтами грудь с поломанными ребрами. У нее самой от тех ударов болела спина, и шея плохо ворочалась, а этому каково? Весь синюшный! Она нагнулась, чтобы поправить сползшую простыню, и вдруг синюшный совершенно четко произнес: — Некуда мне деваться. Должен я их вернуть. Золото. Золото. Господи, да за что! Потерял, теперь в ответе. |