Книга Лисий Омут, страница 93 – Елена Леонова

Следователь приблизился к одной печи и осторожно провёл рукой по её холодной поверхности. Затем присел и заглянул под неё. Там лежал крупный обломок кирпича. Саблин вытащил из кармана нитриловые перчатки, которые носил с собой с момента обнаружения черепа. Майор надел их и извлёк из-под печи кирпич, покрытый засохшей кровью. Орудие убийства! Тяжёлое, грубое. И оно спрятано здесь.

Саблин вновь обвёл кухню взглядом, теперь уже с новым пониманием. Убийца, скорее всего, застал Левашову врасплох. Ударил по голове. Девушка упала. Преступник бросил кирпич под печь. След на полу, ведущий к двери на задний двор, мог быть попыткой бегства. Но дверь закрыта, и неясно – снаружи или изнутри. Если бы убийца вышел через неё, он запер бы её снаружи, создав видимость, что никто не выходил. А в случае, если дверь уже была закрыта, убийца вышел в холл. А вот дальше… дальше надо думать.

Ещё издалека Синицын заметил церковь Фаддея, Архиепископа Тверского. Величественный крестово-купольный храм из красного кирпича, с высоким шпилем, устремлённым к небу и увенчанным золотым крестом, производил сильное впечатление. Его архитектура, рождённая в период с пятого по восьмой века под влиянием Византии и стран христианского Востока, воплощалась в восьмигранном декоративном световом барабане^[9] с изящными аркообразными окнами и каркасным куполом, увенчанным луковичной главкой^[10]. Территория вокруг храма выглядела ухоженной: стройные пихты и деревья, частично сбросившие листву, создавали живописный пейзаж, а низкая кованая ограда очерчивала её границы. Войдя в ворота, Саша неожиданно почувствовал умиротворение и покой. Он не был религиозен и никогда не проходил обряд крещения, но в подобных местах всегда испытывал трепет перед вековыми традициями и верованиями.

Внутри храма лежал полумрак, а в воздухе витал аромат ладана и старого дерева. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь витражные окна, рассы́пались по каменному полу причудливыми узорами, освещая лики святых на потемневших от времени иконах. Тишина, нарушаемая лишь шагами прихожан и потрескиванием горящих свечей, казалось, обладала собственной осязаемой силой. Синицын остановился у одной из икон, ощущая, как суета внешнего мира постепенно отступает, давая место глубокому внутреннему спокойствию. Он стоял, впитывая эту атмосферу вечности, представляя себя частью чего-то большего, чем его собственная мимолётная жизнь. Сама история дышала здесь, в этих стенах, словно храня память о поколениях, приходивших сюда с надеждой, с болью, с благодарностью. И в этом молчаливом диалоге с прошлым Синицын искал нечто важное, способное помочь ему двигаться дальше. Он медленно обошёл храм, рассматривая фрески, которые, несмотря на потускневшие краски, всё ещё хранили следы былого величия. Каждая фигура, каждый жест святых несли свою летопись, наполненную смирением и верой. Синицын не понимал всех символов, но интуитивно чувствовал их глубокий смысл, призыв к состраданию и любви. Он приблизился к алтарю, где мерцали свечи, и на мгновение закрыл глаза, позволяя священному месту наполнить его силой. Когда он открыл их снова, мир за стенами храма казался уже не таким сложным, а его собственные проблемы – не столь непреодолимыми. Решимость довести дело до конца и выяснить во что бы то ни стало случившееся с Можаевым переполнила Сашу.