Книга Искатель, страница 99 – Джеймс Смайт

Мы оба следим за числами на экране, хотя мне отсюда они едва видны – размытые красные жидкокристаллические огоньки, из которых простые знаки – 1, 4 – различаются, а остальное приходится додумывать. У нас 39 % горючего, 94 % пьезоэлектрики. Пусть никто не говорит, что сталкивался с дежавю, пока не увидел того же, в точности того же второй раз в жизни и не ждал точно того же момента смены цифр, 39 на 38. Кормак следит и ждет, и наконец это происходит. Он не выглядит ни довольным, ни отчаявшимся – пустое лицо. Он открывает файл на соседнем экране, что-то печатает, включает секундомер, и запускает его, и следит за летящими по экрану числами. Он просто сидит и считает. Я решаюсь поспать и пристегиваюсь подальше, в корме, чтобы он не услышал, если я захраплю или еще что. Мне снится, что я в космосе и чем это кончилось: вращение, одиночество, все взрывается – корабль и я, – потому что так действует давление в вакууме, и мне снится густая чернота, поглотившая меня. Во сне она глотает меня раз за разом.

Я просыпаюсь дрожа, в поту. Принимаю еще обезболивающего, глотаю всухую, запивая слюной, и ложусь, опустив руку на сердце, потому что оно несется вскачь, колотится, словно хочет выпрыгнуть из груди. Под хлипкой плотью оно будто грозит разломать мне ребра.

— Пожалуйста, – говорю я, потому что не хочу умирать, еще не сейчас. – Пожалуйста!

Кормак уснул наконец – развалился в капитанском кресле, свесил голову набок. Я покидаю подкладку, все еще держась за грудь, обхватив правой рукой левое плечо, как будто мешая телу развалиться. Я не понимаю, что происходит, но подтягиваюсь к аптечному шкафчику, как можно тише открываю его и, только встав над ним, свободной рукой не давая содержимому разлететься, понимаю, что боли нет, что я просто сплю. Я еще жив, и сердце колотится, но я в порядке.

Кого я дурачу? Какой там порядок?

В ванной, пока голова Кормака в кабине запрокидывается назад, я снова осматриваю себя. Еще один зуб, но этого следовало ожидать. Я разгибаю оба колена – места здесь хватает – и слушаю, как скрежещет кость о кость. Нам говорили, что хрящи сдадут первыми. Удивительно, что мне не так уж больно (тут я вспоминаю обезболивающие, способные свалить лошадь, а я не лошадь). Я осматриваю шрам у колена и другие на спине и гадаю, сколько времени срастается кость здесь, где кости работают не так, как им положено, и все тело не в порядке. Если б я продержал ее в шине подольше в надежде, что сама срастется, было бы мне больно? Заработала бы она как положено? Я пытаюсь нащупать кость под кожей, и она как будто цела, но мне в это не верится.

Я – долбаная катастрофа. У меня нет надежды вернуться домой, нет надежды исправить хоть что-то из приключившегося дерьма, нет надежды что-то сделать для спасения. Я – расходный материал. Тот Кормак, что там, вот он важен. Если я сумею замкнуть цепь, он, возможно, проснется и не станет повторять сделанного. Или, может быть, вовсе не проснется.

Это я впервые понимаю, что, я думаю, должен сделать: ради спасения Кормака я должен убить себя – свою последнюю версию.

Кормак сердит, он даже в ярости. Он орет на безответные компьютеры.

«Почему так быстро выгорает топливо? Не должно быть так быстро!» Он находит и записывает показание скорости, а потом ищет и не знает наверняка, но думает, что скорость больше положенного. Так и есть. Я теперь знаю о проделке Гая, как он старался облегчить нам происходящее. В каком-то смысле мы могли бы быть ему благодарны – или я, потому что только я и остался. Я – все, что осталось.