Книга Искатель, страница 26 – Джеймс Смайт

С Эмми я познакомился за много месяцев до полета, и с остальными тоже. Набрали группу в семнадцать астронавтов и пилотов, чтобы из них выбирать, и все проходили подготовку, и все были на разных стадиях обучения: шестеро врачей, четверо ученых и три журналиста – мы все прошли проверку на пригодность по здоровью и психологическое тестирование: нас целыми днями опрашивали о жизни, надеждах, страхах, семьях. Неделю провели в лагере, тренировались – доводили тела и умы до крайнего предела, – а ночами общались, но не так уж много. Нас каждый день на несколько часов выпускали из своих комнат, заставляли работать по группам, чтобы проверить на совместимость. Звонить домой не разрешалось, и они – подразделение УПИ Минобороны, конгломерат спонсировавших экспедицию компаний на госфинансировании – за всем наблюдали. Это походило на телешоу, на реалити-шоу, где зрители голосуют, кого исключить. Им надо было убедиться, что мы поладим, сможем вместе работать. Я потом рассказывал Елене, что они, по-моему, проверяли, не возникнет ли между нами сексуального напряжения или чего-то такого, что выльется в агрессию. Нам предлагалось воздерживаться от любых эмоций, кроме дружелюбного товарищества. Они загоняли нас в учебки в одном белье и заставляли делать упражнения – никаких секретов, не скроешь ни шрама на коже, ни слегка отвисшего животика.

Нам всем, мужчинам, позволили наблюдать за Эмми в той же комнате. Я помню, как еще раньше познакомился с Квинном – у нас завязалась эта поверхностная дружба, какая возникает между мужчинами в неловком положении, когда оба не знают, как себя вести. Он нервничал меньше меня, меньше стеснялся: его тело и манера держаться позволяли такую роскошь, он был как статуя – и подстраховывал меня, придавал уверенности. Он смотрелся лучше меня, но он был крутым парнем, а мой статус поднимало само его общество. За ним была внешность, обаяние, а я умел говорить за себя. Я был идеальным вторым пилотом. Я так себя поставил, что рядом с ним не чувствовал себя не на своем месте. Мы обсуждали усы Арлена – он их тогда закручивал кверху, как бригадир времен Первой мировой в кино, – и еще говорили про Эмми, о том, как она держится.

«О, я ей не ровня», – сказал, помнится, Квинн и солгал, и оба мы об этом знали. Думаю, чтобы меня не оттолкнуть. Хвастунов никто не любит. Я целую неделю не заговаривал с Эмми, кроме как на совместных заданиях. Мы разговорились только на второй неделе, когда группу немного подсократили.

Большая часть экипажа ест в главном зале. Ванда в душе – она так расстроена смертью Арлена, что Эмми посоветовала ей расслабиться, попробовать остыть, – а остальные стряпают, разогревают пищевые батончики. Я слышу, как они распивают вино – мы припрятали несколько бутылок на несколько разных поводов – и шампанское на полпути, само собой, – и они снимают фильм для Земли, снимаются всей толпой. Центр в ответе просил нас не упоминать Арлена – сказал, чтобы мы изобразили счастливый вид, улыбались, ликовали, желали всем самого лучшего. Мы бились с этим несколько минут, пока не заговорил Гай, взявшийся послужить гласом рассудка.

«Нехорошо начинать с трагедии, – сказал он. – Подумайте, что мы собой воплощаем? Черт побери, подумайте хоть немного не только о себе».