Книга Искатель, страница 103 – Джеймс Смайт

Сколько бы я ни корил его, что так много времени на это тратит, но по правде сказать, дай мне возможность, я сам бы так делал.

Он снаружи не находит в корабле никакой неисправности, потому что ее нет. Не приходится чинить никаких труб, нет никаких дыр, ни одной утечки. Так и должно быть, Кормак. Так все и происходит.

Кормак включает свет, на минуту ослепляя меня. Он без дела, он растерян и мечется от терминала к терминалу, от действия к действию. Он все еще смотрит видео в компании умерших, рассказывающих о себе при жизни – не о настоящих, а о таких, какими представляла их публика. Квинн рассказывает о пилотской жизни, но он был больше этого. Эмми говорит о работе врача, о целительстве, но ни разу не упоминает себя лично. Лично она пила, смеялась, шутила, флиртовала и ни разу не вспомнила, что она врач. В записи голоса другие, почти, с налетом профессионализма, какого никогда не бывало на тренировках. Он сломался. Тяжело видеть его таким. Он находит остатки шампанского. Он пихает в себя еду, вместо обеда ест сладкие батончики, и смеется, смеется, и записывает себя смеющегося, и отсылает запись. Он пьет шампанское и рыдает, рыдает во фляжки, высасывая их через соломинку. Еще не допив, плавает по каюте, свернувшись клубком, и содрогается в рыданиях. Он пьет больше, чем думал выпить, и его тошнит, я помню, как тошнил в мешок, а потом он снова плачет, заливается слезами и снова и снова повторяет имя Елены, снова и снова, сквозь плач. Когда он отключается – паря в воздухе, как одержимый ребенок из кино, спина у него выгибается, руки и ноги свесились, болтается запрокинутая голова, язык вывален, глаза дергаются под веками, – я покидаю подкладку и помогаю ему улечься в койку. Он мог бы застать меня – и все было бы кончено, – но не застает. Я укладываю его в койку, пристегиваю, и он лежит не шелохнувшись.

Я захватываю с собой за подкладку шампанское и батончик-бургер и батончик – вишневый пирог, сижу, ем и думаю, как мало осталось времени.

Я всегда говорил, что больше всего, когда практически прекратилось издание бумажных книг, меня огорчало, что я не мог предсказать, долго ли ждать конца. Я мог бы узнать, но то чувство, то ощущение всезнания пропало. Я когда-то любил ощупывать пальцами оставшиеся страницы, истончавшуюся в пальцах стопку бумаги, и сжимать ее, и гадать, сколько осталось до конца. Я любил окончания, если они хорошо написаны: я любил осознание, что это конец, потому что так суждено. Окончание – это завершение, это само по себе удовлетворение.

Отсюда я могу пощупать оставшиеся страницы и знаю, что осталось недолго. Я это уже проходил, но чем кончится, пока не знаю.

Его будит дурнота, он обеими руками зажимает живот, сдавливает изо всех сил. В невесомости еще хуже, это я помню: кажется, что живот и близко не унимается. Знаете, как крутит внутри после рвоты? Это чувство не уходит. Его выворачивает в пакеты, и он сует их в мусоропровод, и зажимает себе живот, и скулит. Он еще пьян и глотает воду, пока ему снова не делается дурно. Он спит и плачет во сне, он как ребенок. Трудно оставаться в стороне, но так должно быть. Я все помню, хоть и был в таком состоянии. Я был в этом состоянии. Я помню, что был один. Проснувшись, он сидит перед компьютером и плачет, плачет, потому что ужасно себя чувствует: больным, погибшим – и потому что тоскует по Елене, и потому что она умерла, и в нем столько вины, что он даже на похоронах ее не был, и потому что он одинок. Он знает, что тоже умрет. Может, к этому времени он еще не признаётся в этом себе, но знает.