Книга DARKER. Твари и хвори, страница 78 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— Драться с убогими, плыть с оборванцами, счастья безрукому, грации нищему, становились прямее удары плетями, закусывай брагу чужими культями, квашеной блядью пузырилась совесть, шлюха-весна в позолоченной старости, рвется пизда обеспеченной юности…

Оля смеялась. А зубастая смерть, выдавливаясь пустотой из Савиных слов, хлынула в недавно открытую дырку между мирами.

* * *

Полыхнул огонь в печи. Будто дед, распаляя дрова, плеснул керосину.

Из топки показалась обожженная рука. Шипя обгорающей кожей, заскреблась по стенке, вцепилась в край.

Вспыхнуло снова – из печи выбросило обугленное тело Савы; волна огня прокатилась по избе, поджигая занавески и скатерти. Затрещало по стенам пламя.

В руке Сава сжимал локон Олиных волос, не тронутый жаром, целый и невредимый. Огонь взвился еще раз – сгусток василькового света пронесся по пылающей избе и юркнул в щель погребного люка. Спустя несколько мгновений люк затрясся от стука изнутри.

— Крадем своемыслие спутанной ярости… – шептали обгоревшие губы. – Хлебаем помои засратыми ложками…

Огонь дрогнул на миг, застыл, точно замороженный. И погас.

А из печного зева в избу хлынул мрак. Едкий, вихреватый, как дым от покрышек. Заполнил комнату, выдавил окна, потек наружу, превращаясь в зеленовато-бордовую реку. Он обтекал Саву, а Сава, обугленный и слепой, видел мрак. Беспросветным чутьем сродни компасу птички малиновки. Видел, как льются из маленькой печки на землю тьма и смерть. Как хрипят в загонах умирающие матки, как тухнет мясо на топях, вскипает река, рассыпается в ржавую пыль звездолет, гноем исходит проросшее в него мясо землицы, жухнет трава и гаснет небо.

Как бензин сливается из бака через шланг – стоит только потянуть, – так теперь и смерть прорывалась в мир живых, растворяя его, а давление возникшей пустоты перетягивало через печку все новые и новые массы мрака, и пустота росла и ширилась.

Сава видел, как мертвый Бог наворачивает мир в одноцветную кашу из мяса, земли, досок, гвоздей, неба, из грибов, стекла и сала, из оставленных жить, из порубленных тел, из загубленных душ…

Мертвый дед, зажав дырку в горле, с улыбкой тянул руку к Саве. Слышалось, как он сипит:

— Савк… Сав… ва… Саваоф…

Сава удивился: много лет дед не звал его полным именем.

И удивление смыло ледяной черной волной, густой, как деготь. Смыло все. Смыло мир, срезанный скальпелем Бога. Смыло землю, которая в этот миг испугалась покойников.

Небо съежилось и порвалось, как корка на ранке. Исчез Сава, исчезли угли и раны, исчезли «внутри» и «снаружи». Исчезли «тогда» и «теперь». Линия времени окончательно сплюснулась в точку.

Два мира, слепившись, пожирали друг друга, оставляя лишь пустоту. Последние крохи реальности пропадали в неизъяснимой химии, чернели и теряли плотность. Исчезло начало. Исчез конец. Вокруг осталась вечность.

Остался мрак.

Но не было больше смерти. И жизни не было. И боли не было.

Саваоф был в пустоте и был пустотой, которая всегда была и всегда будет. И вся история мира стала лишь слезой на реснице Бога, который парил в предвечной тьме, пока его ладони лизала вечность.

— А тетя Анжела ему такая: досвидули, не для тебя, жлоба, мама цветочек растила. Мне макаронника найти как в душ сходить. К слову… – Анжела, успешная, эффектная, целеустремленная, грудь четвертого размера, привычка говорить о себе в третьем лице, взяла булькнувший сообщением мобильник и победоносно заулыбалась. – Лео!