Книга DARKER. Твари и хвори, страница 28 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

— Вот так значит, да?.. – захлопал глазами Ярик. – Ну и пожалуйста!

И, вскочив на доску, он поехал обратно, на Тищева.

Я же усмехнулся ему, взял в руки скейт – «И зачем ты меня сюда привез?» – и осмотрелся. Сердце тут же провалилось вниз и будто покатилось вслед за другом.

Из верхушки одной насыпи торчал перемазанный в грязи палец.

— Ярик! Ярик! Стой! – заорал я что есть мочи, выбежав к нему.

Уже добравшись до конца переулка, он развернулся, вздохнул и поехал назад.

— Слушай, ты если…

— Зырь! – перебил я, указывая на находку.

Ярик тут же переменился в лице:

— Охереть. Я… Я ща…

И выудил телефон. Пока Ярик разговаривал с отцом, я не мог оторвать взгляд от пальца. Скейт в руках словно вибрировал – и это пугало не меньше.

Тело откапывали уже в темноте. Отец Ярика, дядя Олег, строго наказал нам не приближаться и вообще хотел сплавить нас домой. Но мы, притворившись, что уехали, окольными путями вернулись в переулок и попали как раз на тот момент, когда обладателя пальца вытащили из земли полностью.

В свете белых фонарей труп выглядел неестественно-бледным: почерневшие глаза, полусгнившее лицо, перерезанное горло с темными подтеками. Образ отпечатался в памяти, как принт на яриковской доске, и я завороженно глядел на тело, пока рядом не гаркнули:

— Охренели совсем?! Я же сказал: валите отсюда! – Дядя Олег уже схватил нас и тряс, ругаясь. – А ну, быстро! Брысь по домам! – И подтолкнул в спины.

До дома мы с Яриком ехали молча. На небе, будто перекатываясь маленьким колесиком, всходила бледная, словно найденное нами тело, луна.

Скейт я спрятал под лестницей в подъезде, где часто оставляли коляски. Дома получил от мамы нагоняй и еще долго не мог заснуть, ворочаясь. Под кроватью не хватало доски. Доски, которая привела меня к трупу.

Тот случай мы с Яриком почти не обсуждали. Спустя несколько дней он обмолвился, что найденный нами труп – пропавший несколько месяцев назад пацан. Мать его бухала, отца не было, а потому искали неохотно – списывали на то, что подался в бега.

— Алкаши зарезали? – поинтересовался я скорее для поддержания разговора.

— Не. Папа с кем-то по телефону говорил, что не похоже. Фиг его знает, Лёх.

Еще с неделю кататься было неприятно – казалось, скейт опять поведет в какую-то промзону и я обнаружу еще чье-нибудь тело. Но после того вечера доска снова стала слушаться меня, и я забил на страхи. Трюки не ждали – я брал от конца лета все.

В последний день августа мы с Яриком гнали по Рахманинской – и тогда я осознал, что что-то не так. Гнетущее чувство преследовало меня весь день, город придавило темными тучами, вот-вот должна была разразиться гроза. И гроза эта как будто зрела внутри меня.

Дорога вывела нас к излюбленному «споту» – холму перед покатой дорогой вниз, к частным домам. Обычно мы останавливались наверху и смотрели на море, а после, отдохнувшие, спускались пешком. Склон в этом месте был слишком крутым, и съезжать с него на доске казалось самоубийством.

В этот раз море шумело, стонало, сердилось. Мы с Яриком посидели, глядя на надвигающийся на горизонте шторм, и только тогда я понял.

Периферийным зрением я весь день видел справа от себя темный размытый силуэт. Он появлялся везде – в окнах ближайших домов, в подворотнях, на остановках и посреди полей. Куда бы я ни поехал, краем глаза я замечал почти незримого, но ощутимого наблюдателя, безмолвного зрителя, следящего за моими неумелыми трюками.