Книга DARKER. Твари и хвори, страница 200 – Майк Гелприн, Михаил Парфенов, Александр Матюхин, и др.

Аня сделала шаг.

Счет. Аня шла на собеседование в школу.

Шаг.

Счет. Вадим провожал Аню до дома, нес ее портфель.

Шаг.

Счет. Аня бежала. Ей позвонили и сказали, что мать в больнице.

Шаг.

Счет.

Шаг.

Аня вывалилась из автобуса. Рюкзак отлетел в сторону. Со стороны ПАЗа дымила огненная дорожка розжига.

Матерясь, подскочил физрук и накрыл Аню тряпкой.

Она тяжело поднялась на колени. Уставилась на рюкзак. И завизжала. От боли. От понимания. От всего разом.

Аппетитно пахло шашлыком и палеными волосами.

Визжали дети. Водитель и физрук матерились.

Аня орала как резаная. Казалось, с нее сдирают кожу.

— Извини-и-ите, Анна Валерьевна! – плакал Ткаченко. – Извини-и-ите, пожалуйста!

Плаксивая «и» растянулась, превратилась в протяжный вой, смешалась с Аниным воплем.

Нужно считать. Считать, пока не приедут врачи. Считать, пока не уйдет боль. Пока не потеряет сознание.

Одна овечка побежала за четырьмя, за ней вторая, развалилась на составляющие и…

Горящий рюкзак рассыпался пылинками. На них разлетелись физрук и водитель, Ткаченко и несшиеся от школы Башня с директором.

Мир осыпался. И пересобрался.

— Считайте от десяти до одного! – скомандовал гинеколог.

Аня хочет ответить, что передумала, ей нужен этот ребенок, но Аня не здесь, Аня может только смотреть своими глазами, слышать собственный жалкий голос.

— Десять.

«Остановись, дура!» – захочет крикнуть Аня, но не сможет. Картина нарисована. Нота вписана в партитуру. Уравнение решено. Аня смотрит на руки гинеколога в синих перчатках, он улыбается, а она считает, считает, цифр все меньше, шансов все меньше, хочет кричать, но считает.

— Мне жаль, – говорит другой врач, сидя за массивным столом. Через несколько секунд он разведет руками. – Шансы, что она будет ходить… маленькие.

Аня плачет и скоро закричит, а мир переворачивается, Аня визжит, ей страшно, холодно, больно, хочется обратно в тепло, а все вокруг огромное, и врач, мифический гигант, держит ее за ногу, шлепает по заднице и через секунду с чевьтвертинкой сообщает:

— Девочка!

Перед ней снова рюкзак Денисова. Снова больно. Подъезжает скорая.

Двери откроются, и к Ане побегут два фельдшера. У старшей седые волосы, под ярким солнцем они кажутся абсолютно белыми, как снег в школьном дворе.

Аня сидит в детском саду. Играет со счетами с двухцветными костяшками. Зеленые и красные, как цвета светофора.

Сознание растягивалось, растягивается, будет растянуто по всей пространственно-временной плоскости. И это не остановить.

Чевь сломал, ломает, сломает не время, но место Ани в нем.

Аня кричала, кричит, будет кричать.

И вдруг понимает, что можно сделать. Что неизбежно будет делать снова и снова, глядя в зарешеченное окно. Теперь она знает, о чем писал Ильичев. Мир – числа, записанные на спроецированной плоской поверхности, мир – недвижимая голограмма, где все уже произошло. Сознание Ани, сознания всех лишь создают иллюзию течения времени. Это делала привычная первая константа, незаметная и необходимая, как дыхание. Ее постоянный фоновый расчет, который не останавливается никогда, который заложен в саму суть сознания. Чевь заменил ее, вытеснил собой, дал Аниному разуму свободу перемещаться по всей плоскости… Но корень из двух еще есть, основу сознания можно пытаться считать, можно удерживаться в одном моменте, заземляться, хвататься, считать. Считать. Не останавливаться. Ильичев прав. Числа. Это всегда числа. Мир – числа. И Аня пробует. С языка сорвется первая константа. Обычный корень из двух теперь высчитывался тяжело, в голову все вкручивался чевь, хотел проникнуть в правильную константу, поломать ряд.