Книга Кровавые легенды. Русь, страница 98 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

После похорон Куган заспешил к выходу, боясь разговора с Настей, но его догнал ее голос:

— Можно с тобой?

Куган некоторое время стоял, положив руку на калитку. Хотелось убежать. Хотелось обернуться и сказать: «Да».

Он обернулся.

— Я в город. Просто пройтись.

— Можно с тобой? – повторила она.

— Конечно.

Он не знал, о чем с ней говорить. По пути к бухте они некоторое время молчали, потом она спросила о несущественном, увиденном, возможно, о чайке с красными ногами, он что-то ответил. Она спросила о другом, он ответил. Он не запомнил слов и интонаций, только предштормовое небо, сизый туман и желтые дома, которые их окружали, куда-то вели.

Настя пригласила к себе, он отказался. Прожитый день уже не мог вместить ничего сверх. Она попросила о новой прогулке – завтра, послезавтра, когда он сможет. Он обещал.

Они бродили по каменистым улицам, среди платанов, акаций и рыбачьих сетей, заглядывали во дворы, взбирались по изогнутым лестницам. Настя сама брала его под руку, опиралась на нее, и они медленно поднимались, ступень за ступенью, Кугана охватывало глухое волнение, и, когда лестница кончалась, он уже мечтал о следующей. А потом одних прогулок и лестниц стало мало.

Он предложил ей стать его женой на последней ступени выветренной лестницы, ведущей к Матросскому бульвару. Настя легко согласилась, будто давно этого ждала, и в его жизнь вошли неожиданное счастье, пылкость человеческих чувств, громкий стук женского сердца и маленького сердечка под ним.

Куган почему-то считал, что не способен к счастью, но его закружило и понесло, растерянного, светящегося, переполненного чужой жизнью. Двумя жизнями. Судьба, как теперь ему виделось, складывается совершенно необыкновенно, из больших трагедий, случайных пустяков и сладких неизбежностей. Любовь вернула ему потерянный интерес к череде дней. Тяжелая вода глубинного кошмара перестала обжимать его тело.

Родившегося мальчика назвали Захар. Куган хорошо себя чувствовал рядом с младенцем. Смотрел на него и видел золотистое сияние. Красота Насти передалась ребенку, отразилась в растерянных глазах, лице, хрупкости движений. Куган превратился в комок любопытства: его интересовали все изменения, что творились с Захаром, его первые привычки и потребности, таинство проклюнувшейся судьбы, которая была истинным чудом, гораздо большим, чем дыхание под водой.

Но кошмар не ушел. Лишь затаился, выжидая в крови, в тканях – пузырьками нерастворенного газа. Затаился почти на год, чтобы в один миг разорвать его тело на кровоточащие ошметки.

Переступив порог с именами жены и сына на губах, он понял, что квартира пуста. Навсегда. В темном коридоре висел металлический запах крови и испражнений. Под ногами хлюпало. Он зажег керосиновую лампу и увидел, что пол гостиной залит розовой водой, в которой плавали нити водорослей.

Настя лежала на кровати. Ее лицо было истерзано зубами и когтями, тонкая шея сломана, в воронкообразной ране под ключицей засохла кровь. Рядом с кроватью, под книжной полкой лежала груда детских костей, обглоданных до алых прожилок.

Разум Кугана заволокло безумием. Он рванулся к окну. Третий этаж – достаточно, чтобы все отменить, зачеркнуть, закончить. Окно не открывалось. Бывший водолаз остервенело дергал за ручки, тянул, но чертово окно не открывалось. Куган поднял табурет, перехватил за ножку и саданул с размаху. Толстое стекло завибрировало, но выдержало. Удар оставил в центре небольшую белую выемку, от которой по круглому окну расползлось вдруг бледно-зеленое уродливое свечение, и в этом мертвецком свете Куган увидел прошмыгнувшую за окном рыбу. Еще одну.