Онлайн книга «Кровавые легенды. Русь»
|
Отгремела революция, судоподъемные партии объединили в Экспедицию, внимательнее зарыскали по морскому дну подводники. Цвела и крепла Республика Советов, но не так буйно и не так сильно, как хотелось бы: промышленность огромной страны зависела от ржавого металлолома, а флот – от ржавых «утопленников». В тысяча девятьсот двадцать шестом году подняли «Орлана», в двадцать седьмом – «Карпа». Восстановили и передали Черноморскому флоту. Продолжили поиски оставшихся десяти лодок. Каждое утро – с благословения природных стихий – выходили катера в море и волочили по морскому дну стальной трос или веревку с грузами. Зацепят что-нибудь, остановятся, поднимут на сигнальном фале красные флаги – и заскучавший водолазный баркас снимается с бочки посреди Северной бухты, спешит на помощь. Идет под воду водолаз, но вместо лодки находит старый чугунный якорь, камень, корягу. Трос выбирают наверх, буксиры меняют галс и продолжают тралить – тягучая, неблагодарная маета. Водолазы возвращаются в бухту. Подчас искали и баркасами. Тем утром водолазный баркас «Луфарь» («Единственный и неповторимый, – любил повторять боцман, – как и рыба луфарь в своем семействе»), на котором третий год служил Миша Куган, выбрался тихим ходом в спокойное синее море и пошел зигзагами. Водолазы столпились у рыжего ящика металлоискателя и терпеливо поглядывали то на циферблатную стрелку, то на изогнутый кильватерный след. «Луфарь» вилял. Медный хвост металлоискателя шарил по грунту за кормой, длиннющий, настырный. Молчал звонок. Куган стоял дальше всех от прибора, и это его устраивало: над ящиком нависал Захар Левидов, большой, жилистый, с руками, сплошь покрытыми замысловатыми татуировками. Его товарищ по водолазной школе. После того злосчастного погружения они так и не объяснились. Как на это решиться, Куган не знал. Да и о чем говорить наперво? О пережатом шланге? О том, что ничего не было… тогда, на набережной, когда Настя Левидова сама остановила Кугана, видно, хотела выговориться. Тараторила о скорой радости материнства, хотя по ее фигуре заметно не было. Куган хлопал глазами и заколдованно косился на темные, спадающие до талии волосы девушки: как бы они повели себя под водой? Куган покосился на Левидова (тот сворачивал папиросу), незаметно вздохнул и, глядя на уходящий под воду плетеный трос, стал думать о своих питомцах. Позавтракали они хорошо, на обед Гальченко, благодушный увалень-кок, варганил щи и пирожки с луком, но хорошо бы побаловать малышей сухопутным лакомством: раздобыть жучков-червячков. Стоящий рядом с Куганом молоденький водолаз Васька Клест мурлыкал под нос «Залив Донегал», часто исполняемый на гитаре старшиной Агеевым: — Бурно плещут волны – страшен Донегал. Много рифов в море и подводных скал… Песня рассказывала о бунте на ирландском корабле. Из разговора в кубрике, куда в последнее время Куган наведывался редко, он узнал, что песня положена на стихи Есенина. Поэта было безумно жаль, такой молодой и талантливый, а оно вон как вышло… Клеста считали невезучим. Как ни спустится на грунт – или найдет не то, что ищут, или вовсе ничего не найдет. Другие водолазы ходили после него – удача, а он все мимо. Только дорогу показывает. Невезучий, как есть. Товарищи шутили, что Клест не нашел бы и «Черного принца», даже шагая по сундукам с золотом. |