Книга Кровавые легенды. Русь, страница 249 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Как почтальоны горели, а матросы вешали на реях отступника-капитана. И на всех их падала тень древнего странника.

— Правее! – крикнул фотограф молодоженам. Ветер развевал белую фату. Существо направило ноги своего сосуда в устье средневековой улицы и сбавило шаг у ворот основательного здания.

Взгляд пополз по фасаду и сфокусировался на окнах третьего этажа – пансионата для аутистов. Существо увидело фигурки, прижавшиеся к стеклам. Гектор, Либор и другие ребята взирали на него сверху, ожидая. Полые люди, которых оно будет сторожить. Которые вкусят хлеб и понесут споры. В субботу подопечные Петра отправятся в парк раздавать прохожим брошюрки и значки с пазлами – международным символом аутизма.

Дети в телах взрослых мужчин смотрели вниз, на божество в теле их ассистента.

Улыбаясь, Одноглазое Лихо отворило ворота и вошло в подъезд.

Вошло в подъезд…

Климов распахнул глаза, словно его ударили током. Он не знал, как долго сидит вот так, на полу, у Вурдалака. И сколько историй он должен выслушать, чтобы ворота выпустили того, кто однажды добровольно пересек границу.

В зеркале вился дымок.

— Олег? – позвал Климов. – Покажись мне, пожалуйста.

Минуту ничего не происходило. Затем Климов услышал шорох. Не из зеркала, а за спиной. Он оглянулся резко.

В углу кто-то стоял. Сгусток мрака, еще один погорелец загробного театра.

— Это ты? – спросил Климов хрипло.

Гость вылупился из теней. Не кронпринц, не изуродованный огнем кадавр, а подросток с буйной каштановой шевелюрой. На том свете, подумал Климов, ужасно кормят: мальчик отличался болезненной худобой, кожа да кости, джинсовые шорты – единственный предмет одежды – норовили соскользнуть с бедер.

Но хуже всего была шея, растянутая до тридцати сантиметров. Голова качалась из стороны в сторону на гуттаперчевой опоре. Это потому, что мальчик двенадцать часов провисел в петле на даче, покуда мать не всполошилась.

— Сынок, – прошептал Климов.

Мальчик-жираф мазнул по отцу замутненным взором. Из зеркала доносились канувшие в Лету обрывки реплик, ухваченный замогильными жучками голос самого Климова. История, но на этот раз – его собственная.

«Рожай, а там посмотрим».

«Пискнешь, рожу раскрою».

«Что ты мне „папкаешь“, ничтожество».

«Там Платоша рынок держит, я с его младшим братом в одном классе учился, схожу».

И фраза, сказанная Климовым у другого, занавешенного темной тканью зеркала:

«Платон Иванович похороны оплатит».

— Не бойся. – Климов развел руки, приглашая гостя в объятия. Горячие слезы струились по его щекам. Он думал, что теперь все можно исправить, время переаттестации. – Я больше тебя не обижу.

И он обнял сына впервые за двадцать лет – двадцать лет, из которых двенадцать сын был мертв. Он уткнулся лицом в кудри, длина которых его так бесила в прошлом. Он зарычал от горя и любви – пес, прильнувший к щенку.

— Прости меня, – проскулил пес.

Мальчишка жался к нему, терся носом, холодными пальцами распутал завязки халата и притиснулся мокрым ртом к волосатой отцовской груди. Голосовые связки породили булькающий клекот:

— Папуля.

В ноздри Климову шибанул приторно-сладкий смрад разложения. Ладони погрузились в студень и коснулись позвоночника. Олег хихикнул.

Климов медленно отстранился. На коже остались пятна желтого гноя.