Книга Кровавые легенды. Русь, страница 109 – Александр Матюхин, Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич, и др.

Но при этом семья все-таки жила на ее деньги, а не на его, и это подтачивало Ксению: ей все казалось, что Петр чувствует рядом с ней свою неполноценность, старается, конечно, не подать виду, но втайне мучается этим.

Она старалась уловить на дне его глаз тени тех мучений, и порой ей чудилось, что видит там что-то, глубоко спрятанное, ползучее, в чем Петр никогда не признается даже себе самому.

Она искренне хотела быть ему верной, преданной женой, надежной подругой, с которой можно пройти через любые трудности. Но боялась, что в глубине души она – не такая, что она старается быть такой изо всех сил, но уже тот факт, что приходится напрягать силы, говорит, что все-таки она притворщица, человек из другого мира, ходящий по чужим следам на чужой земле среди чужаков. I’m a spy in the house of love, – как пелось в одной старой песне, из числа любимых у Петра: «Я шпион в доме любви».

А потом змея приползла к самому сердцу и впилась в него зубами. Ксения начала подозревать Петра в измене. Сначала это были призрачные контуры, легкие намеки, тающие отпечатки; затем фрагменты подозрений стали складываться в мозаику, картина выстраивалась, обрисовывался образ; наконец, Ксения увидела ее, когда сама побывала на одном из выступлений Петра. Там были две сестры-близняшки – высокие, смуглые, по-кошачьи гибкие, и одна из них, кажется, была его любовницей. Уверенности не было, но подозрения грызли Ксению, прочертили всю душу извилистыми бороздами, которые постепенно заполняла черная вязкая ревность.

Вокруг музыкантов всегда вертятся какие-то бабы, живущие в бесконечном трансе, на волнах ритма, липнущие, неотвязные, и эта тварь была из таких. Ксения так и думала про нее: «тварь», хотя ни в чем уверена не была.

«Может, это все дурное наваждение?» – приходила мысль, но подозрения камнем тянули на дно, и вырваться из притяжения дна не хватало сил.

Однажды пришло озарение: спокойная, ясная мысль о том, что нет и не было у Петра никакой любовницы, что каждый факт, якобы свидетельствовавший о том, – просто оптический обман, аберрация из-за смещения угла зрения, из-за мысленного вывиха, но верни только мысль на место, измени угол и точку – и все тут же приобретет иной смысл, поменяются оттенки, развеются намеки, исчезнут скверные догадки. Она сама виновата во всем. Ее тайное недовольство мужем-неудачником, которое она подавляла, вылезло в другом месте и начало очернять Петра в ее глазах.

Она это поняла на следующий день после их ссоры – той самой, когда сумела сдержать самые подлые слова, едва не вспенившиеся на губах. Поборола в себе эту проклятую гордость, побуждавшую обвинять мужа в воображаемых грехах, наступила змее на голову, не сказала ничего конкретного, лишь выплеснула абстрактное глупое недовольство, казалось бы, не имевшее причины. Петр тогда смотрел на нее потерянно, с глубоким недоумением и горечью, не понимая: чем она так недовольна, с чего злится?

На следующий день она уже готова была просить у него прощения за нелепый скандал накануне, готова была все искупить нежностью, лаской и, если надо, слезами. В таких чувствах она и ждала его, припозднившегося с концерта, а он…

А он возьми да погибни. Под поездом в метро.

Оступился и упал – потому что выпил лишку?

Или прыгнул – потому что так хотел?