Книга Драма на трех страницах, страница 9 – Андрей Буровский, Валерий Казаков, Ольга Кузьмина, и др.

Воздух понемногу перестаёт застревать в горле. Завтра семинар, нужно готовиться. Хочется пить. И помыться. Но сначала пить.

В кухне тихо. Надежда Филипповна сидит рядом со своей любимой полкой, расслабленно и вальяжно. Наташа ненавидит и этот угол, и этот иконостас. И ничего не может сделать с бабушкиными сокровищами. Только пореже заходить на кухню.

— Наточка, посмотри. Там карточка упала, а я и не заметила.

— Надежда Филипповна показывает Наташе её же снимок с выпускного, всматривается в него, прищурив глаза. Наконец ставит на полку к остальным. К маленькой Ташеньке, которую бабушка ещё помнит. — Теперь всё на месте. Это же тоже моя девочка? Только чья она?

— Неважно, бабушка, — тяжело вздыхает Наташа и невольно сглатывает. — Главное, что твоя. Давай чаю попьём. Чайник горячий?

Самый лучший забор в деревне — у Крагина. Досочки одна к одной. Еще хозяин славится тем, что у него колодец с резьбой, жена с талией и двое ловких сыновей в панамках. Сам Крагин тоже летом носит панамку, и когда идет по деревне с детьми — ну точно три поросенка.

Толя Якутов говорил, что в войну мимо деревни табунами ходили немцы, и якобы не без их участия уродился Крагин таким отличником. «Всё у него по линейке. Скучный мужик».

Улыбался Крагин всегда одинаково, выгнув грудь колесом, как для снимка на доску почета. Вот помрет Наф-Наф, у него и могила будет на пятерку, вся в цветах, с новенькой скамейкой, с той же бравой улыбкой на фотографии. Пройдет человек мимо и скажет: «Ах, какой хороший человек, видно, был этот Крагин!» И зарыдает.

— Здорово, Крякин! — прищурился изрядно выпивший Якутов.

— Здорово.

— Забор чинишь?

— Чиню.

Тут возникли, как из земли, два сына, и глазами луп да луп — всё им интересно.

— Во! — объяснил младший сын и показал на лежащий рядом столб.

— Сгнил, — пояснил второй сын. — Заменить надо.

— Где сгнил? — ещё сильнее прищурился Якутов.

— Во! Во, — показали поросята в панамках.

— Не вижу! Ах, это пятнышко, — задумался Толя и поскрёб небритую шею. — Да, сгнил… прямо весь.

«Да ему б еще лет двадцать стоять, — думал Толя про себя, — но только не на этом огороде».

— Вовремя ты, Крякин, столб обезвредил, — съязвил Толя.

— Да! — обрадовались дети, не поняв насмешки.

Сам Крагин молча тесал новый столб. А молчание это и дураку понятно. Мол, иди ты Якутов своей пьяной дорогой. Иди вниз с моей горки в свое болото. В калитку зайдешь — дверцей не хлопай. Одно неосторожное движение, у тебя весь забор сложится, и дом, и крыльцо с лягушками, и сортир с ящерицами. Потому что надо, Толя, вовремя обезвреживать гнилые столбы. И пить надо меньше. И вообще закрой рот, а то последние зубы просыплешь.

И кстати, могила у тебя, Якутов, такая будет, что смех да срам. Кривая, гнилая, без фотографии (сам подумай, что туда повесить? Детскую разве что). И всякий идущий мимо могилы плюнет и ничего про тебя не подумает.

— А мне оно и не надо, — сам себе возразил Толя. — Ты знаешь, Крякин, мне всегда хотелось жить в гармонии с природой.

— Да ну.

— А ты вот, Крякин, не живешь в гармонии с природой.

Ты живешь супротив нее.

— Чего-чего? — Крагин распрямился и опустил топор.

— Чего-чего, — эхом подхватили поросята.

— Вот гниль, Крякин, это процесс естественный. И лягушки — тоже живые существа, и ящерицы. Они мне нравятся.