Онлайн книга «Будь моей сестрой»
|
Томатный соус, грибы, много ветчины, очень много ветчины, очень-очень много ветчины, чтоб он подавился ею, лишь бы получить возможность открыть дверь, даже если за ней только пыль, старые молитвенники, облачения и сломанные игрушки из детского уголка. Тогда, стоптав трое башмаков железных, сносив три посоха, потеряв три колпака, я бы смогла сказать и Даниле и себе: пусть я всего лишь никчемная половинка ножниц, но я прошла этот квест, дошла до конца, сделала все, что могла, для того, чтобы найти Финиста моего Ясного сокола. ВТОРНИК — Господу угодно разнообразие, – отец Джон принимает у меня коробку с особой торжественностью. Он никуда не торопится, ему хочется оттянуть момент удовольствия как можно дольше. Отложенная гратификация, как называет это Данила. На столе рядом с коробкой – серебряная чаша с красным вином. Три кубика сахара впитывают в себя кроваво-красный цвет. Я делаю медленный глоток. Отец Джон садится за стол, тоже делает глоток и отодвигает чашу. Я стою напротив. Он открывает коробку, чтобы преломить хлеб. Острый кадык над воротничком сутаны перекатывается вверх и вниз, губы бледнеют, зрачки в ясных зеленых глазах расширяются. Каждому по вере его. Джун верит в цветы, Тилли – в слова, Ида – в Гарри Поттера, Марфа – в вуду, Бог – в людей. Я верю в комментарии Данилы, спрятанные в строчках кода. «Пицца: моцарелла, песто, мало ветчины». — Господу, может, и угодно разнообразие, но вашему Создателю точно нет. Джун на лесах моет фронтальный витраж. Ставлю внизу длинный ящик с тремя засохшими гортензиями. Тилли обрезает большим секатором кусты бузины возле изгороди слева. Короткие ветки отскакивают, летят в разные стороны. — Слушай, Тилли! – кричу я издалека. – В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав! Выбегу, тело в улицу брошу я! Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась! Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас! Все равно любовь моя – тяжкая гиря ведь – висит на тебе, куда ни бежала б! Ида тоже слушает. Роюсь в карманах, мячик зацепился крыльями за порвавшуюся подкладку, но мне удается его достать. — Ура! – Ида прыгает. – Теперь у меня есть снитч! Чья-то рука ложится мне на плечо. — Пойдем, Катя, – отец Джон не выглядит ни расстроенным, ни сердитым. В церкви пусто, пахнет ладаном, старыми молитвенниками и пылью. Он ведет меня мимо пустой каменной купели, мимо рядов починенных Томом лакированных скамеек, мимо детского уголка. В стене, рядом с органом, у которого от акцента Марфы западают педали, – вырезанная острой аркой дверь с металлическими лилиями. На двери нет ни ручки, ни засова. Отец Джон делает приглашающий жест: — Она открыта. Подумай сначала, хочешь ли ты в нее войти. То, что ты там увидишь, может… Я больше не слышу его. В подсобке темно. Моргаю, чтобы глаза привыкли быстрее. В душном воздухе плавают светящиеся круги, они то вспыхивают ярким, то гаснут. Каменная стена в мокрых потеках тает, я делаю шаг, чтобы пройти сквозь нее, но упираюсь в невидимую преграду, трогаю руками, крепко прижимаюсь – ее не пробить, но можно смотреть, словно сквозь стекло. Бумажный стаканчик с чаем они поставили в другой бумажный стаканчик. Пакетики с сахарозаменителем положили на пластиковую крышку. Кто-то несет плюшку с изюмом, кто-то участливо кивает, делая записи в блокнот, кто-то предлагает переводчика. |