Книга Будь моей сестрой, страница 104 – Алексей Жарков, Светлана Волкова, Александр Кудрявцев, и др.

— Господу угодно разнообразие, – то ли подсказывает мне, то ли утешает себя отец Джон. – Преломишь со мной хлеб?

В ритуалах он понимает не хуже меня. Пицца все еще горячая.

— Бензин дешевеет, а дизель и не думает, – заводит он разговор. – Можно в следующий раз песто побольше?

— Нет.

В дверях я сталкиваюсь с Джун. У нее длинные волосы, длинный нос и длинные пальцы. Вручаю ей горшок с кривым гиацинтом.

— Опять от тебя пахнет чем-то странным, – говорит она вместо «привет». – Как будто ты возилась у Джона в подсобке.

— Чем странным?

— Остатками вчерашнего снега и неучтенными грехами. На тебя не похоже.

На улице все еще светло. Возле каменного креста с кельтским узлом стоит на коленях Тилли, в руках у нее небольшой секатор с красными ручками. Плети плюща, плотно обвившие изголовье могилы, кажутся пластмассовыми.

— Катрин! – на французский манер окликает меня она.

Я подхожу ближе.

— Скажи что-нибудь по-русски.

Ее полные ноги в брюках из бежевой плащевки упираются в непромокаемый коврик с нарисованными бассет-хаундами. Вид у собак скорбный, как у самой Тилли.

— Уж небо осенью дышало, – начинаю я, – уж реже солнышко блистало, короче становился день, лесов таинственная сень с печальным шумом обнажалась. Ложился на поля туман, гусей крикливых караван тянулся к югу.

— Кью-у-у-угу, – уронив секатор, тянет Тилли, – Обожаю. Ты как будто заклинание произносишь. Еще несколько слов, и я превращусь в кладбищенскую статую.

Она смотрит на выпачканные мокрой землей перчатки, проверяя, не начались ли уже метаморфозы. Под черными разводами на ткани проступают мелкие незабудки и еще какие-то розовые цветы.

— У отца Джона есть подсобка?

— Есть, – Тилли все еще не моргает.

— Что там? Неучтенные грехи?

— Пыль, – отрывается она наконец от созерцания. – Старые молитвенники и облачения. Сломанные игрушки из детского уголка.

— Ты там была?

— Джун была. Почему ты всегда привозишь ей некрасивые цветы?

— Потому что она умеет с ними обращаться.

— Это правда, – соглашается Тилли. – У нее сухая палка расцветет. Пиццу ты тоже привозишь невкусную. Отец Джон любит, когда песто побольше. И ветчины.

— Я знаю, но так надо.

— Для чего?

— Для смирения плоти. Для чего же еще?

— До твоего появления, – Тилли смотрит на меня снизу вверх, – мы и не подозревали, что плоть можно смирять пиццей.

— Лиха беда начало, – отвечаю я по-русски. – Мне пора. Береги себя.

— Леа научилась печь ангельский бисквит, – доносится уже мне в спину. – Если бы ты всем нравилась, тебя приглашали бы на четверговые чаепития.

На прошлой неделе были безглютеновые маффины с инжиром и вишнями, на позапрошлой – безореховый «Эстерхази», до этого – веганские сырные слойки. Бросив курить, Леа обрела новую зависимость, разделить плоды которой соглашался весь приход.

Я не успеваю ответить, на полном ходу в меня врезается Ида, семилетняя дочь Тилли.

— От тебя пахнет, – она утыкается лицом мне в живот, – белыми цветами в холодном ведре.

— Холодном? – аккуратно отстраняю ее от себя.

— Ну да. Жестяное ведро, в нем ледяная вода и высокие цветы.

— Лилии?

— Не знаю, – Ида пожимает плечами, – просто белые.

— Ладно. Ты хорошо себя вела?

— Не очень.

— А если подумать?

— Очень не очень.

Сую руку в карман, нащупываю маленькую, размером в один дюйм фигурку.