Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 91 – Ри Даль

https:// /shrt/zJpM

—

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Не знаю, сколько так просидела. Может быть, четверть часа. Может быть, и более. Из оцепенения меня выпростал хлопок двери — Полина вернулась. Прошла мимо, не глядя. Точно меня там и не было.

Я подняла голову.

Она скинула пальто, оставшись платье, и волосы у неё были собраны в простой узел на затылке. Лицо — спокойное, безмятежное, такое, как бывает у людей, давно решивших не вмешиваться. Но я-то её знала. Я-то знала, что под этим её спокойствием давно уже идут какие-то тяжкие, медленные, как ледоход на Неве, процессы.

Сестра двинулась. И только в дверях столовой, не оборачиваясь, обронила:

— Поднялась бы, Надя. Сесть-то у нас есть куда.

Я молча поднялась. Прошла за ней.

В столовой Полина стала разливала чай. Поставила передо мной чашку. Села напротив. Сложила руки на колене. Подождала.

— Ну, — выговорила она ровно. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Что хочешь. Ты с лица, прости меня, на сама смерть похожа. А глаза у тебя — горят, как у в горячке. Так бывает, понимаешь ли, у человека, который только что прошёл сквозь огонь и воду. Так что — рассказывай, сестрица.

Я молчала.

И — странное дело — мне в эту минуту не хотелось ни плакать у неё на плече, ни делиться предложением Фёдора Михайловича, ни признаваться в том, что я, кажется, только что разобралась в характере собственной любви к нему. Мне хотелось говорить вообще о чём-нибудь другом, о том, что меньше всего теперь меня волновало.

И я заговорила про Стелловского.

— Поля, — сказала я, — а ведь мы дописали роман.

— Какой роман?

— Какой… «Преступление и наказание». Мы дописали его, Поля. Мы дописали.

— Когда?

— Сегодня… то есть нет, шестого числа. Мы…

И тут я заговорила. Заговорила сбивчиво, торопливо, бессвязно. Стала рассказывать всё. И как пришла к нему — а он лежит в жару, и я думала, не выживет. И как сидела с ним всю ночь. И как пришёл Михаил Михайлович. И как мы выхаживали его. И как переписывала по ночам. И как — как я только начала рассказывать про Стелловского — мне на минуту стало даже легче, потому что в этом рассказе было хоть какое-то линейное движение, какая-то понятная последовательность, за которой можно было укрыться, как за щитом.

Рассказала, как поехали на Большую Морскую. Как нас не пустил слуга. Как у меня в голове сама собою сложилась мысль про частного пристава, и как мы поехали к нему, и как сдали пакет под опись. И как сегодня Фёдор Михайлович поехал к Стелловскому. И как Стелловский отсчитал ему гонорар.

Я говорила, говорила. Полина слушала. Слушала, не перебивая. Никакого живого выражения у неё на лице не появлялось. Никакой ни радости, ни удивления, ни даже простого человеческого «ах», которое в подобных рассказах нет-нет да и проскочит даже у самого ленивого слушателя. Она слушала, как слушает врач очередную историю болезни. Внимательно, аккуратно, не торопясь делать выводы.

Я докончила. Замолчала.

Сестра не сразу заговорила. С минуту просто сидела, помешивая ложечкой в чашке давно уже остывшего чая.

— Сестрица, — наконец выговорила она. — А ты ведь даже не улыбнулась ни разу.

— Что?

— Ни разу, говорю, не улыбнулась. Пока рассказывала. Ну, что же это, сестрица? Что же ты — не рада?

— Отчего же не рада, — обронила я. — Очень даже рада, Поля. За Фёдора Михайловича я бесконечно рада.