Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 88 – Ри Даль

Я расхохоталась, предсттавив эту картину.

— А он, Наденька, как он на меня посмотрел! — продолжал Фёдор Михайлович, обходя меня кругами по гостиной, не в силах остановиться. — Как он на меня посмотрел! Я ему даже сказал — после, конечно: «господин Стелловский, что вы, ей-богу, испепелить меня хотите взглядом?». А он, я вам скажу, ничего не ответил. Только встал — медленно так встал, как человек, у которого спину свело, — подошёл к шкафу, открыл, достал коробку, отсчитал из неё пять пачек ассигнаций. И, не глядя, бросил эти пачки мне через стол. «Возьмите, — говорит. — Возьмите ваш гонорар. И — больше, Фёдор Михайлович, чтоб духу вашего здесь не было». А я, Наденька, ассигнации эти спокойно собираю, кланяюсь, благодарю и выхожу. Иду по лестнице — улыбаюсь, иду по улице — улыбаюсь!

Он остановился посреди комнаты. И посмотрел на меня — и больше не смеялся. Лицо его было — серьёзное, какое бывает у людей, когда у них вдруг разом отлегло от души.

— Наденька, — сказал он. — Наденька, голубушка моя. Это всё вы. Это всё одна вы. Без вас бы я лежал в этой постели до сих пор. Без вас бы у меня не было ни строки. Без вас бы я этот пакет — кому, чёрт меня дери, я бы его сдал? В печку бы я его бросил с горя. Это вы, Наденька. Это вы — мой ангел-хранитель. Вы. Никто другой.

Я хотела сказать ему что-то, но он уже не давал мне сбить себя.

— Я ведь, Наденька, я ведь не из тех людей, кто легко так слова кидает, — продолжал он, шагнув ко мне, и не остановился, пока не оказался от меня совсем близко, в полшаге. — Я ведь — вы знаете, — я ведь скуп на эти слова. Я ведь, грешник, я ведь столько в жизни своей наговорил необдуманного, что зарёкся уж говорить, не подумавши, не выждавши, не выстрадавши. Так вот: вы… вы… Вы для меня в эти недели сделались — что воздух. Что хлеб. Что свет в окне. Я без вас не могу более. Слышите? Не могу более.

— Фёдор Михайлович… — пробормотала я. Улыбка сосвсем сползла с моего лица.

— Подождите. Подождите, дайте досказать. Я за вас костьми лягу. Слышите? Я за вас — на всё. На всё, что Бог положил человеку. Я за вас на всю жизнь молиться буду. До последнего своего вздоха буду молиться. Только… только разрешите мне, голубушка, чтобы это было — навсегда. Чтобы это было — по-человечески. Чтобы это было — по-настоящему. Будьте моей женою, Наденька. Выходите за меня замуж.

Он замолчал.

Я смотрела на него.

И в эту минуту, в эти доли мгновения, между его последним словом и моим первым, во мне всё повисло — замерло, не двигаясь ни вперёд, ни назад. И я ясно, страшно ясно поняла, что от того, что я ему сейчас отвечу, зависит уже не одна моя — а сразу несколько судеб. И моя, и его, и Поли, и — кто знает, как далеко это пойдёт, — может быть, даже и тех людей, которые ещё и не родились, но которым этот человек должен — должен — успеть подарить «Идиота», и «Бесов», и «Карамазовых».

Я открыла рот.

Я ещё сама не знала, что сейчас скажу. И потому, должно быть, не сказала ничего. Только губы мои сомкнулись и тут же разомкнулись, и снова сомкнулись, и я почувствовала, как у меня собственный язык во рту сделался деревянным, совершенно отказался слушаться.

Фёдор Михайлович видел всё это. Видел — и понимал, как только он один умел понимать, не словами, не объяснениями, а каким-то таким нутряным своим чутьём.