Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 64 – Ри Даль

(И не забудьте подписаться, если вы ещё этого не сделали!)

—

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ И ВЫГОДНЫХ ПОКУПОК!

Я набрала побольше воздуху и начала. Заговорила о физиологии лимфатической системы — о тех самых «лимфатических сердцах» лягушки, на изучении которых я (то есть — Суслова, истинная Суслова) под руководством Ивана Михайловича Сеченова провела два года в лаборатории. Старалась говорить ровно, отчётливо, без лишних слов, не забывая о латинских терминах там, где они шли к месту, и без них там, где они выглядели бы пижонством. К концу первого моего изложения я уж было приободрилась: за столом покивали, переглянулись, кто-то даже что-то одобрительно черкнул в своих листках.

И тут начались вопросы.

Сперва спрашивал сам Здекауэр. О гистологическом строении лимфатических сосудов; о различиях между лимфой и кровью; об опытах Лудвига и Колликера. Я отвечала спокойно, обстоятельно, — кажется, не сбилась ни разу. Здекауэр кивал. Сосед его справа, толстый, в орденах на груди, — что-то усердно записывал.

Потом стали спрашивать другие. И тут стало хуже.

— А скажите-ка нам, — обратился ко мне краснолицый, лысоватый господин в чине статского советника. — Не теоретическое уже, а так сказать, для практики, для жизни. Доставлен к вам, положим, пациент с двусторонним крупозным воспалением лёгких, на четвёртые сутки. В жару, в бреду, с кровавою мокротой. Каковы будут ваши действия?

Я ответила. Аккуратно ответила, осторожно: согревающие компрессы, тёплое питьё, постельное содержание, наблюдение за пульсом и дыханием, поддержание сил больного, питание. О кровопускании — упомянула вскользь, неопределённо: дескать, мнения в науке по сей день расходятся, и я бы воздержалась без особенных показаний.

Краснолицый поднял брови.

— Без особенных показаний? — переспросил он. — Помилуйте, госпожа Суслова, что же это вы? Ведь решительная флеботомия при крупозном воспалении лёгких — основа всякого добросовестного лечения. Вы что же, отвергаете весь опыт европейской медицины?

— Я не отвергаю, ваше высокоблагородие, — отвечала я как могла спокойнее. — Я лишь указываю, что новейшие наблюдения — в особенности парижская школа — ставят под некоторое сомнение пользу обильного кровопускания. Мне сдаётся, мы ослабляем больного, который и без того едва держится.

— Сдаётся! — фыркнул кто-то. — Сударыне сдаётся!

— Я опираюсь на статистические сведения профессора Луи, — выговорила я твёрже, чем хотела. — На сличение исходов в группе больных, подвергнутых кровопусканию, и в группе оставленных без оного.

Здекауэр хмыкнул — не то поощрительно, не то иронически — и сделал какую-то пометку.

Вопросы шли далее. О чахотке. Об оспе. Об устройстве акушерского пособия в трудных родах. О лекарственных дозах — здесь меня поставили в тупик дважды, потому что аптечные меры этого века не вполне совпадали с теми, к каким я была привычна, и я путалась в гранах, скрупулах и драхмах. О симптоматике перитонита. О дифференциальном диагнозе… и так далее, и так далее, и так далее. К исходу второго часа у меня уже начинали путаться буквы, и я несколько раз ловила себя на том, что молчу несоразмерно долго перед тем, как ответить.

И тогда — должно быть, ради последнего камня — выступил тот самый, в орденах:

— А вот ещё вопрос, любезная Надежда Прокофьевна, — голос его был мягок и почти отечески ласков, и мне сразу же сделалось от этой ласковости тревожно. — Объясните-ка нам, что есть, по вашему разумению, главнейшая причина родильной горячки.