Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 53 – Ри Даль

Павел. Это был он — Павел, приёмный сын Фёдора Михайловича, сын Марии Дмитриевны. Я знала его имя, знала о нём — но никогда мы прежде не встречались.

Несколько мгновений мы молчали, глядя друг на друга. Он стоял в дверях, и руки его, опущенные вдоль тела, заметно подрагивали; подрагивали и плечи, и нижняя губа. Весь он был — одна сплошная, едва сдерживаемая дрожь, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего касания. Он смотрел на меня, и в этом долгом, тяжёлом взгляде я читала недоумение, растерянность — и ещё что-то, чему я тогда не сразу нашла имя.

— Чего изволите, сударыня? — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, неровно, точно у него болело горло. — По какому, позвольте узнать, делу?

Я растерялась. Вся моя радость, весь тот восторг, что нёс меня сюда по лестнице, в одно мгновение сжался во мне, осёкся и притих, точно собачка, поджавшая хвост.

— Я… — выговорила, и собственный голос показался мне неуместно громким. — Я к Фёдору Михайловичу.

Павел не ответил. Он смотрел на меня — теперь уже не растерянно, а пристально, въедливо, словно изучая. Взгляд его скользнул сверху вниз и обратно, и в этом взгляде, в его медленности, в его горькой проницательности я узнала что-то страшное. Он принимал меня за иную, чем я была. Он принимал меня женщину, которая своим присутствием в жизни отчима добавила страданий его матери. За любовницу, за разлучницу, за грех.

И ведь — Боже, как мне сделалось горячо и стыдно в это мгновение! — ведь и впрямь нельзя было сказать, что он совсем заблуждался. Не была я Фёдору Михайловичу любовницей, не было меж нами ни одного нечистого касания, ни одной утолённой страсти. Но в душе моей, в самых её тайниках, разве не зрело уже то, чему я не смела дать имени? Разве не неслась я нынче сюда — не к старшему другу неслась, не к мудрому собеседнику, — а к нему, к Фёдору Михайловичу, как несутся к тому единственному, перед кем хочется выложить душу до самого донышка?

Павел молчал. И в этом его молчании было столько презрения, столько холодной, юношеской ярости, что у меня подкосились колени. Он не произнёс ни одного дурного слова — ни единого, — но взглядом своим обдал меня так, словно облил кипятком. И, всё так же не вымолвив более ни слова, он развернулся и пошёл — через прихожую, мимо гостиной, в глубь квартиры, — и где-то в недрах её хлопнула дверь — сухо, отчётливо, как пощёчина.

Я осталась стоять на пороге.

Боже мой, как мне сделалось дурно в это мгновение. Холод снаружи и духота прихожей мешались во мне, в голове стучала кровь, и я не могла ни шевельнуться, ни ступить через порог. Стояла — и переваривала, и не могла переварить. Ведь он же ничего не сказал. Ни единого слова! И тем сильнее, тем больнее ударил.

Не знаю, сколько я простояла так. Может, минуту, может, и того менее, — но мне показалось, что прошло очень долгое, тягучее время. Наконец я вспомнила, зачем пришла. Вспомнила — и тотчас же устыдилась, что вспомнила: ведь там, в глубине этой квартиры, что-то страшное, я уже это чувствовала. Я переступила порог.

Прошла прихожую. Сняла шубку, повесила её на крюк сама — никто меня не встречал. В гостиной горела только одна свеча, забытая, видимо, в подсвечнике на столе, и язычок её, дрожа, отбрасывал длинные, неверные тени на стены.